» Побачення наосліп
   - Тетянка

» Читачі радять
» Нові твори

» Слідами Натхнення
   • Острівець довіри
   • Поки є райдуга
   • Співзвучність
   • Ніжність
   • 25-ті кадри
   • Про життя з усмішкою
   • Навмисне не утнеш
   • Діалог із дитинством

» Лікоть до ліктя
» МОї ВЧИТЕЛI




 







      © Тетяна Яровицина, 2011
              © Татьяна Яровицына, 2011      



 » СЕРГЕЙ ОСТРОВОЙ (1911-2005) "Вера. Надежда. Любовь"
Сергей Островой, с творчеством которого, к стыду своему, я познакомилась совсем недавно, - широко известен как автор многих популярных песен. У песен Острового самый широкий жанровый диапазон — тут и шутливые, и лирические о любви, о русской природе и много песен, посвященных солдату, защите Отечества. Сам поэт признавался: «...ни с чем несравнимое счастье, когда стихи начинают звучать песней». Он - многократный лауреат песенных конкурсов и фестивалей, лауреат Гос. премии РСФСР имени М.Горького (1983), автор более 25 поэтических сборников.




БУКВА

Станция КРАМАТОРСКАЯ. Хорошо, что не
                                            КРЕМАТОРСКАЯ.
Всего одна буква разницы, а вечность вместилась в ней.
Проходят составы длинные, песком побелевшим порская.
А я все об этом думаю. Вот уже сколько дней.

Всего одна буква разницы. И буква-то незаметная.
А мирозданья рушатся. А где-то идет война.
Пылают пожары лютые. Приходит тоска несметная.
Всего одна буква разницы. Только всего одна.

Буква... Всего лишь буква. Вышедшая из ряда.
А человек? Вы слышите? Что же тогда человек?
Сколько же в нем таится атомного заряда?
Сколько он солнц придумал? Сколько он сделал рек?

Я видел вчера на улице — у очень большого дома
Двое били ребенка. Били. У всех на виду.
И не было на них молнии, И не было на них грома.
Стонало деревце тонкое в большом человечьем саду.

Остановитесь! Не смейте! Мир не для этого скроен.
Качнулся мальчишка малый. Стоит на ногах едва.
Это в нем плачет Пушкин. Это кричит Бетховен.
Ведь если погибнет буква — начнут умирать слова.

Буква. Всего лишь буква. Вышедшая из строя.
И вот уже все сместилось. ВОЛНА звучит как ВОЙНА.
А я все об этом думаю. И нет мне никак покоя.
Буква. Всего лишь буква. Маленькая. Одна.


СЛОВО

Я был всегда упорным —
Так люди говорят.
Глушу себя снотворным
Седьмую ночь подряд.

Чуть подремлю — и снова,
Под караулом звезд,
Всю ночь ловлю я слово,
Как чертика за хвост.

А чертик бьет посуду.
Капризничает,— хват.
Он нынче в моде всюду.
Он нынче нарасхват.

Глядишь — и дался в руки.
Глядишь — и вон из рук.
О, чертовой науки
Непостижимый круг!

Все пишут. Все желают
Пощекотать струну.
Собаки в рифму лают
На старую луну.

Да что там! Утром хмурым
Мальчишки-петухи
Подносят нервным курам
Охрипшие стихи.

А тут все рвешься к зернам,
А в зернах спит заряд,
А тут живешь снотворным
Какую ночь подряд,
А тут не ждешь иного

Ни летом, ни зимой...
О, слово,
            слово,
                     слово,
Тяжелый праздник мой...


КРАЖА

Утром шли транзисторы по пляжу
И под хохот радиоволны
На глазах у всех творили кражу —
Кражу тишины.

Это был вселенский хохот звуков.
Бились взвизги в дьявольской горсти,
Нахрипев, налаяв, намяукав
Столько, что и в год не разгрести.

В тишину паля, как из орудий,
Веселился розовый юнец.
Постыдитесь, стойте! Рядом люди.
Моря постыдитесь, наконец.

Постыдитесь неба. Гор великих.
Постыдитесь этой тишины.
Вот она слегла от звуков диких,
Замертво
          упав
                 на валуны.
 
Вот в нее, как гвоздь, вонзилась нота.
Взвизги совершают свой набег.
Ах, как это страшно, если кто-то
Понимает так двадцатый век.


ЛЮДЯМ СВОЙСТВЕННО ОШИБАТЬСЯ

Людям свойственно ошибаться,
Людям свойственно ушибаться
Голым сердцем о камень голый,
И тогда остаётся рана –
Остаётся рубец тяжёлый
И нисколько любви. Ни грана.
Человек замерзает молча,
Начинает людей дичиться,
И тоска ледяная волчья
Среди ночи к нему стучится.
Он опять не уснёт до рассвета,
Будет в пальцах мять папиросы.
Зря вы будете ждать ответа
На придуманные вопросы.
Он не скажет сейчас ни слова,
Весь он в мыслях далёких где-то.
Не судите его сурово,
Не корите его за это.
Не бодритесь при нём сверх меры,
Не учите его терпенью –
Все известные вам примеры
Им забудутся, к сожаленью.
Он оглох от кромешной боли,
От мохнатой беды звериной.
Он тоску - седую от соли -
Повстречал на дороге длинной.
Он замёрз. Навсегда? Кто знает!
И уж, кажется, нет исхода,
Но однажды и он оттает,
Как велела ему природа.
Постепенно, меняя краски,
Незаметно ритм меняя,
Из холодной поры январской
В голубую погожесть мая.
Видишь - змеи меняют кожу,
Видишь - перья меняет птица.
Это счастье, что боль не может
В человеке вечно гнездиться.
Он однажды проснётся рано,
Разомкнёт тишину, как тесто.
Там, где раньше болела рана,
Будет просто пустое место.
И тогда через город к лету,
Пробежав по улице главной,
Человек улыбнётся свету
И обнимет его, как равный.


Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДО СЛЁЗ

Не верю в то, что звезды угасают,
Что все мелеет, даже души рек.
Есть женщины, которых не бросают.
Ни нынче. Ни вчера. Ни через век.

За что их любят? Звонко. Без оглядки.
За свет в душе? За ум? За красоту?
Их любят так, что не играют в прятки.
А всё им отдают начистоту.

До лучика. До вздоха. До кровинки.
До той последней грани. До глотка.
И две души, две разных половинки,
Уже едины, как бы на века.

И все сильней, все явственней,  все резче,
Твоя любовь к той женщине, к одной.
И дай ей Бог житья-бытья полегче.
И самой светлой радости земной.


БОГАЧКА


Кто в алмазах ходит. Кто в меху.
Кто в сапожки обувает ножки.
А твой сапожки — на смеху.
Вот какие странные сапожки.

Но когда бегут они, смеясь,
По земле играючи ступая,—
К ним не смеет прикоснуться грязь.
Злоба расступается тупая.

Кто-то носит шляпки из лисы.
Формой похваляется. И цветом.
А твоя корона — из косы.
Солнцем опушенная. И ветром.

И когда идешь ты мимо всех,
Свежая — как майская живица,
Над тобой в ту пору без помех
Начинают радуги кружиться.


*   *   *
Дурит погода, будто жеребенок.
С ней слада нет, наверно, потому,
Что этот лед весенний слишком тонок,
Что бродят сосны в розовом дыму.

Уже весне то холодно, то жарко.
Хохочет дождик. Хлипко плачет снег.
И птичий полк от солнца ждет подарка.
И льдины совершают свой набег.

А ты живешь, сама себя не зная.
Вся разная: то в солнце, то в снегу.
А может, ты снегурка ледяная?
А может, ты веснянка на лугу?

А может, ты затем и непонятна,
Чтоб ярче жить? Не прячась? Не тая?
Вот почему светла и благодатна
Цветная
переменчивость
твоя.


ЗАЗНОБА

Хорошее слово: зазноба!
Пускай меня вечно знобит,
Как синие плечи сугроба,
Как влажный приморский гранит.

Я шел к тебе с даром напевным.
Я рос на студеной Оби.
Зноби меня жаром душевным.
Секундою каждой зноби.

Чтоб в дом не стучаться наветам,
Чтоб ярче нам в песнях гореть,—
Зноби меня счастьем. И светом.
Зноби меня нынче. И впредь.

И чтобы ни зависть, ни злоба
Тебе не чинили обид —
Пусти меня в сердце, зазноба,
И пусть меня
вечно
знобит.


ОТТОГО, ЧТО Я ЖИТЬ БЕЗ ТЕБЯ НЕ МОГУ

Оттого, что я жить без тебя не могу,-
Я пишу твое имя лучом на снегу.
На граните горы. На холсте высоты.
В каждом промельке света мне видишься ты.
Я цветами пишу. Ты ведь любишь цветы.
Это все для тебя. Это ты. Это ты.
Вот мелькнул в непогоду просвет голубой,
Это небо сейчас улыбнулось тобой.
Вот сады захмелели, рассветом знобя.
Это все для тебя. Для тебя. Для тебя.
Ты во всем. Ты всегда. Ты везде на земле.
На траве. На снегу. На свету и во мгле.
Я бегу к тебе, сердцем крича на бегу:
- Не могу без тебя. Не могу... Не могу...


*   *   *
Как мне к времени обратиться?
Как сказать ему: Вы или Ты?
Жизнь моя, ты была многолица.
Многоцветна. До густоты.

Проходили по жизни люди,
Как по синей реке вода.
Кто убудет. А кто прибудет.
Кто забудется без следа.

Все на свете со мной бывало.
Люди всякие. В полный рост.
И противные. До отвала.
И обманчивые. Как тост.

И красивые. Как палитра.
И такие, что вовсе зря.
Были хитрые, как молитва.
Были добрые, как заря.

Были люди отменной меры,
От которых всегда светло.
Сколько тех и других примеров
Через душу мою прошло...

И ведь надо же так случиться,
Что из всех на земле людей
Ты одна лишь (...мелькают лица...)
Поселилась в душе моей.

Ты осталась одна. Навеки.
Будто реки — слились сердца.
И как небо впадает в реки,
Так и нам с тобой нет конца.



*   *   *
Ах, как сосны кричат, когда бьют их метели!
Плачут истово. Впроголос. До дурноты.
Даже беличьи шубы с них наземь слетели.
Закручинились сучья, как в поле кресты.

Вот тогда и спешат к ним на помощь деревья.
Тянут ветви. Стволы выставляют вперед.
Так — однажды — в бескормицу гибнет деревня,
Но другая деревня на помощь идет.

Я припомнил сейчас невысокое лето.
Все пригнулось во мне от тяжелой беды.
И не слышал я жизни. Не видел я света.
И ходили за мной по пятам нелады.

И когда уже душу прожгло потрясенье,
Каждый нерв раскалился почти добела,—
Ты пришла ко мне в дом, как приходит спасенье,
И открытой ладонью беду отвела.

*  *  *

Любовь меня великому учила,
Прошла со мной почти весь белый свет.
По морю шла - и ног не замочила.
Шла по огню - не почернела. Нет.
Она была то радостью, то болью.
То маленькой бывала. То большой.
То раны мне солила ржавой солью.
То все прощала с легкою душой.
Любовь... Любовь... А что это такое ?
Любовь? Но только правду мне ответь:
Чего в ней больше - слез или покоя?
И что с ней делать - плакать или петь?


ТРИ СЕРДЦА

Три сердца даны осьминогу.
А тут, среди лет, среди зим,
Не то что с тремя, а ей-богу
Не знаешь, как сладить с одним.
И это не поза. Не фраза.
Не домыслов хитрая нить.
Три сердца - чтоб клясться три раза?
Чтоб сразу трех женщин любить?
Чтоб ярче других разгореться?
Любить, несмотря на отказ?
И если отвергнуто сердце -
То два еще есть про запас?
И так же, как в притчах Гомера,
Как в древних молитвах нагих,
В одном из них прячется вера,
Любовь и надежда а других?
А может быть, просто весною,
Когда зацветет благодать,
Под вешней вот этой луною
Три сердца
                 любимой 
                               отдать? 
Позвать ее в песню? В дорогу?
Считать, что ты трижды любим?
...Три сердца даны осьминогу.
А тут все не сладишь с одним.

ЕДИНСТВЕННАЯ

Ко мне приходят разные слова.
Вот жёлтый слог. Вот чёрный. Вот зелёный.
То забушуют, как в печи дрова.
То занемеют, будто лёд студёный.

А на дворе в ладоши бьёт весна.
Слова мои бегут за ней, как дети.
А ты опять вдали. А ты одна.
Единственная, нет таких на свете.

Как я боюсь, когда ты по ночам
в отчаянье, в глухой тоске по дому,
Как бы рассыпав звёзды по плечам,
Одна идёшь по городу чужому.

А мне бы рядом быть сейчас с тобой.
За всю тебя тревожно заступиться.
Пусть скрытый бой. И пусть открытый бой.
Готова к бою каждая частица.

И никому тебя я не отдам.
Ни городам. Ни людям. Ни обидам.
Придут года , я сам скажу годам -
Пусть не грозятся, я тебя не выдам.

А за окном бесчинствует весна.
Мои слова бегут за ней, как дети.
А ты идёшь по городу. Одна.
И первый луч закидывает сети.

К ПОРТРЕТУ

То заблещет, то затучится
То пойдет белеть, как снег.
Кто же с морем-то соскучится?
Море - это человек.

То спокойный, а то ветренный,
То слуга слуги.То - царь.
То с повязкою набедренной,
Вдруг запляшет, как дикарь.

То холодной пеной вспучится,
То нырнет в соленный мрак.
Кто же с морем-то соскучится?
Не соскучишься никак.

Вот и ты - такая же.
Не обнять, и не понять.
То души откроешь краешек,
То затучишься опять.

То ты -добрая, высокая,
То ты злая, хоть кричи.
На рассвете синеокая,
Темноокая - в ночи.

Хорошо с тобой мне мучиться
Вместе падать с высоты...
Кто же с морем-то соскучится,
Если море - это ты!


ПЕСНЯ О ЖЕНЩИНЕ

Есть в природе знак святой и вещий,
Ярко обозначенный в веках!
Самая прекрасная из женщин -
Женщина с ребёнком на руках.

От любой напасти заклиная
(Ей-то уж добра не занимать!)
Нет, не Богоматерь, а земная,
Гордая возвышенная мать.

Свет любви издревле ей завещан,
Так вот и стоит она в веках
Самая прекрасная из женщин -
Женщина с ребёнком на руках.

Всё на свете метится следами
Сколько б ты ни вышагал путей,
Яблоня - украшена плодами,
Женщина - судьбой своих детей.

Пусть ей вечно солнце рукоплещет,
Так она и будет жить в веках
Самая прекрасная из женщин -
Женщина с ребёнком на руках.


ЖЕНА

А внизу умирала женщина.
Третий день умирала женщина.
Безнадёжно больная женщина
Умирала
в пустой
квартире.
Муж стоял у её постели.
И беспомощный. И великий.
Заслонивший собою двери,
Чтобы жизнь не ушла отсюда.

По ночам прибегал на помощь
Юный доктор из "неотложки".
колдовал он над синей склянкой
И над чем-то ужасно острым.

А ещё изкраёв далёких
Торопились на помощь дети.
Но ведь тот, кто спешит всё время -
Часто может прийти последним.

А она умирала. Трудно.
Боль казнила её жестоко.
Разнимала на части тело,
Чтобы легче потом убить.

Муж стоял у её постели.
Он бы отдал сейчас ей сердце,
Твёрдо веруя в совместимость
Постоянно родных сердец.

Он готов был отдать ей волю,
Всю до капли отдать ей силу,
Каждый атом долготерпенья,
Чтобы только осилить боль.

Вот он вспомнил,как вместе жили.
Все подробности. До единой.
Будто память рисунок чёткий
Положила на белый холст.

Всё бывало в их жизни долгой.
Спутник шёл со своей планетой,
То сближаясь,то отдаляясь,
То любя её больше всех.

А бывало и так: сорвётся.
Даже в дальний умчится город.
А потом затоскует дико
И опять заспешит домой.

А бывало и так,что где-то
Очень сильно его обидят.
Он тогда приходил угрюмым,
Разряжаясь
на каждый
звук.
А случалось, и так, что дети
Возвращались домой под утро.
Как тогда он зверел от страха,
Как он люто её бранил...

Разлетелись по жизни дети
Каждый занят своей заботой.
Только очень большое горе
Может вместе их всех собрать.

И остались в квартире старой
Как на мостике капитанском,
Перед жизнью и перед смертью
Только двое. Она и он.

А ведь в сущности-то на свете
Кто ещё ему был роднее?
Кто вот так- до морщинки каждой-
Предан был ему больше всех?

Кто вот так бы пошёл с ним всюду
Через жизнь,безоглядно-щедро?
И женою была и другом.
И хранила его,как мать.

Ах как поздно он это понял.
Сколько мог бы он дать ей счастья.
Сколько мог бы ей дать покоя.
Сколько мог принести добра.

А теперь вот она уходит.
Это он в ней сейчас уходит.
Это всё,что с ним было в жизни,
Вместе с нею сейчас уйдёт.

Всё,чем был он хорош на свете.
Всё,чем был он возвышен ею.
Всё,чем тайно собой гордился,-
Всё сегодня отнимет ночь.

Он сейчас загадал,что если
До утра не придёт несчастье
И она не умрёт до света,-
Он и солнце её спасут.


*   *   *

Лист ходил по земле, как карлик,
Все казалось ему большим.
Даже маленький тот кустарник,
Что сейчас побежал за ним.

Даже мягкая струйка дыма,
Заплутавшая меж берез,
Даже заяц бегущий мимо,
Испугавший его до слез.

Даже красный глазок брусники,
Даже камушки-молчуны.
Все казалось ему великим.
Непомерной величины.

Все вокруг проступало резче,
Словно мир на ветру повис…
Вот что значит смотреть на вещи
Снизу вверх, а не сверху вниз.



ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

небо было рыхлым и огромным
переулок-маленьким и тёмным
упираясь в небо головой,
человек стоял на мостовой.
ночь катила чёрные шары
через все проезды и дворы.
человек шагнул среди дороги,
расставляя медленные ноги.
постоял.и,шаркая булыжно,
сделал шаг.и замер неподвижно.
и опять шагнул.и покачнулся.
будто от беспамятства очнулся.
глухо вскрикнул.как перед концом
и упал.
на камни,
вниз лицом.
он упал,а тишина стояла.
дождь повис над бездною квартала.
полночь шла.потом остановилась.
молча над упавшим наклонилась.
а в пяти шагах от перекрёстка
глаз мой видит девочку-подростка.
рыжие косички на ветру.
дождь ведёт с ней зябкую игру
-маленькая,что тебе здесь надо?
спать пора.зачем ты здесь одна?
каменная чёрная ограда.
скользкая холодная стена.
рваная топорщится юбчонка.
плачет неутешная девчонка.
у холодных стен,среди квартала.
сколько раз вот так она стояла?!
сколько раз у сбитого крыльца
поджидала пьяного отца?!
оттого и плачет.тонко.тонко.
тени жмутся к тёмному двору.
и плывёт вдоль улицы девчонка,
будто мокрый парус на ветру....




*  *  *
Мне равнодушный страшен, как чума.
Боюсь безгрешных. Гладеньких. Скользящих.
Молчащих. И всегда ненастоящих
Не смейте их пускать в свои дома.

Им все равно, какой сегодня век.
Какие там на Марсе Аэлиты.
Они живут, не поднимая век.
Глухие, как кладбищенские плиты.

А в это время умный мой народ
Мечту веков далеких сделал явью.
А эти - наблюдают. Эти - вброд.
По мелководью. И по мелкотравью.

Всё мимо них. И радость, и беда.
И зимний день. И с вешнею пыльцою.
У них в глазах стоячая вода
С холодною голубенькой гнильцою.

Такие ходят молча. Не спеша.
Апостолы с улыбкою немою.
А там, где помещается душа, -
У них дыра, наполненная тьмою.

Свет не пробьётся. Луч не зазвенит.
Всё там темно. И всё невозмутимо.
И тычутся тычинки о гранит.
И всё живое пролетает мимо.

О, я встречал их даже на войне.
Бездушных этих. Равнодушных этих.
Седые камни плавились в огне.
Земля кричала о погибших детях,

А этих - грела тёплая нора
И никогда им не бывало больно.
...Когда нам запрещали доктора,
- Мы уходили в роты добровольно.

Без почестей. Без выгод. Без похвал.
Иной судьбы тогда мы не просили.
Спроси меня: зачем я воевал!
Да разве я бы прожил без России!

А эти - жили. И сейчас живут.
И всё живое серой краской метят.
И глупого глупцом не назовут,
И умного как будто не заметят,

А если счастье рядом! Или грусть!
Чужое всё. И взгляд поглубже спрячут.
Не захохочут. Нет. И не заплачут.
И, отвернувшись, скажут: - Ну и пусть!

А нам-то что! А нам какое дело! -
И отойдут. И встанут в стороне.
Им всё равно, что красный цвет, что белый.
Попробуй их пронять. Они в броне.

Они одним себе принадлежат.
Зачем им остальные? Это много.
Но я-то знаю, как они дрожат,
Когда беда стоит у их порога.

Вот тут они естественны. Вполне,
И маску прочь. И не пропустят мимо.
Получат всё, что им необходимо,
И каменно застынут в стороне.

А рядом замерзает человек.
Уже его метели отпевают.
- Откройте дверь!
Но дверь не открывают.

Здесь путника не пустят на ночлег.
А вот ещё: я слышал ночью крик.
На помощь звали: - Доктор, помогите!
Но доктор спит. Он сны смотреть привык.

Не трогайте его. И не будите.
А ты, поэт, певец своей норы,
На мир смотрящий из глухих отдушин,
Играющий в кубы или в шары.

Ты в сущности-то к людям равнодушен.
Я всех вас знаю. Каждый мне знаком.
Всё под замок: и радость, и тревогу.
А вы хоть раз ходили босиком,

Чтоб кожею почувствовать дорогу?!
А вы кого любили? Кто ваш враг?
Какой вы предпочтете род оружия?
Вы - кто забыть любой готовы флаг,
Прикрывшись белым флагом равнодушия.


*   *   *
В жизни по-разному можно жить.
В горе можно. И в радости.
Вовремя есть. Вовремя пить.
Вовремя делать гадости.
А можно и так: на рассвете встать
И, помышляя о чуде,
Рукой обожженною солнце достать
И подарить его людям.


ВЕС

В каждом сидит беспокойный бес,
Каждому хочется знать упрямо:
А какой у него - у человека - вес?
До волоска. До грамма.
И вот он кидается напрямик
К весам. На стрелку глядит уныло.
А я бы ему - в этот самый миг
Добавил все, что с ним в жизни было.
Его дороги. И впрямь и вкось.
Пристрастия. К хорошему и плохому.
Добро, что сделать ему пришлось.
Зло, что он причинил другому.
Грехи, в которых попутал бес.
Любовь его, до скончания века...
Вот это и есть настоящий вес
Каждого Человека.




ОБИДА

Скажу тебе не для виду,
Не в проповедь, не в укор:
Будь медленным - на обиду,
А на прощенье - скор.
Кого-то не очень жалуя
не торопись огорчать:
Царапина - даже малая -
Способна Кровоточить.
Тут вот ведь какое дело:
Спокойно живешь, вполне,
Но что-то тебя задело -
И ты уже весь в огне.
И справа огонь. И слева.
М ты как пожар в степи.
И рвутся собаки гнева
С гремучей шальной цепи.
Обидеть - ведь это просто.
Сказал - и поблекли дни
А ты сосчитай-ка до ста,
А уж потом - казни.
Нет, я не за тех умильных.
Прощенцев и добряков,
В чьих душах любвеобильных
Лишь венчик из лепестков.
И все-таки: не для виду
Скажу тебе, не в укор
Будь медленным - на обиду,
А на прощенье - скор.


ЗАКЛИНАНИЕ

Отчего умирают люди?
От летящей навстречу пули?
Отчего? От болезней лютых?
От забот? От глухих невзгод?
Значит сколько кромешных бедствий
Затаилось на карауле
Чтоб под корень, под самый корень
Извести человеческий род!

Так ведётся от сотворенья
Год за годом. И век за веком
От Адама ещё. От Евы
И ещё от иных времён.
Значит сколько же надо силы
Чтобы вырасти человеком?
Чтоб ни пулею, ни чумою
Человек бы не был казнён.

Вы боитесь за человека?
Он ведь хрупкий - кожа да кости
Он ведь нежный - открыто сердце
Сушит зной его, студит снег
Но попробуйте-ка однажды
Человека на землю бросьте
И он станет ещё сильнее
Потому что он - человек!

Потому что он жаждет жизни
По законам, по светлоликим
Потому что он рвётся к солнцу
С гордо поднятой головой
Уважайте ж его, любите
Он не смеет не быть великим
Только очень его любите
Он вам это отдаст с лихвой!


КЛОУН

Утром акробата хоронили.
На поминках пили. Ели лук.
И остался ночью на могиле
Рыжий клоун. Неразменный друг.
Он еще не стер свои румяна.
Мял в руках потертый шапокляк.
Старый Дон-Кихот из балагана.
Пестрый, размалеванный добряк.
Скоро жизнь пройдет, а вспомнить нечем.
Ни жены. Ни славы. Ни утех.
Но ведь это счастье — каждый вечер
Выпускать на волю чей-то смех.

Не зверей из клеток. Белых. Бурых.
А счастливый смех. До слез. До дна.
Чтобы никаких дорожек хмурых
Не вела морщинка ни одна.
Чтобы смех — лихой солдат успеха —
Отводил бы души от забот.
Говорят, одна минута смеха
Удлиняет жизнь на целый год.
Если все собрать минуты эти
В длинный-длинный клоунский мешок,
Жил бы клоун дольше всех на свете,
Жизнь не разменяв ни на вершок.

Громко бьется клоунское сердце,
Будто он ступает по горе.
...Акробаты — падают с трапеций.
Клоун —
умирает
на ковре.


ДВАДЦАТЫЙ ВЕК


Стою у Кафедрального костела.
А в это время ( бог ее спаси!)
Достичь в молитвах вечного престола
Монахиня примчалась на такси.

Кокетливо оправив пелерину,
По серым плитам юбкою шурша,
Она себя несла, как скрытый взрыв. Как мину,
В которой тайно буйствует душа.

Потом она пошла творить поклоны
И так прошла к Святителю в свечах,
Как только ходят польские мадонны,
С лукавой недоступностью в очах…


ЛЖИНКА

Как часто люди лгут друг другу.
Стерпелись. Просто лгут. Без зла.
Но любит ложь ходить по кругу,
И оттого она кругла.

Обкатан черный колобочек.
Его попробуй ухвати.
Он между душ. Он между строчек.
Он знает всякие пути.

Ему, что горка, что ложбинка –
Любые тропки хороши…
О, эта маленькая лжинка.
О, эта оспинка души.


ПРЯМОТА

Люблю двужильных. Не люблю двудонных.
Двуличных не люблю. И двухэтажных.
Я больше все за тех, за непреклонных,
Я больше все за тех, за непродажных.
 
Они бывают истинно прямыми,
Стой на своем, они тебе помогут.
И могут быть жестокими и злыми,
И только подлецами быть не могут.

Они себя не прячут в недомолвках,
Расчетливость не жжет их черной ночью,
Они не выгибаются в уловках,
Не ходят на поклоны к многоточью.

Не пятятся в молчаньи оробелом,
Для них сказать неправду – это жутко.
И между словом их и между делом,
Пустого не бывает промежутка.

Без гордой фальши и без позитуры,
Крутые как вершины на отрогах,
Они хранят достоинство натуры
На трудных человеческих дорогах.



ВЫСТРЕЛ

Когда, бывало, под бомбежку
Ты в чистом поле угодишь,
И належишься вдоволь влежку,
И все травинки разглядишь,

Когда в лесу при артобстреле
Ты вдруг спружинишься в комок,
И прямо в грязь ползешь в апреле,
И весь до ниточки промок,

И до того тебе ненастно,
И так грохочет артзапас...
Но это все не так опасно,
Хотя
и страшно
всякий
раз.

Нет, нет, не тот огонь метельный,
Готовый все сорвать с опор,—
Всего опаснее прицельный,
Летящий на тебя в упор.

Спиралью воздух завивая,
Жужжит и жалит до конца
Пчела военно-полевая,
Комочек острого свинца.

Вот кто тебя все время ищет,
Глухим предчувствием знобя..,
И если мимо — то засвищет.
А если молча — то в тебя.



ПИСЬМО

Шло письмо домой с войны
На другой
конец
страны,
Через горы, через реки,
Через темные леса,
Через дождик, мелкий-мелкий,
Через птичьи голоса,
Через радость, через горе,
Через травы на лугу,
Утлой лодочкою в море,
Тонким следом на снегу,
На закате, на рассвете.
По кривой и по прямой,
Через все пути на свете
Шло
с войны
письмо
домой.
 
Шло письмо. С ветрами билось.
Шло письмо. Искало дом.
Вдруг земля под ним забилась,
Заходил повсюду гром,
И, назло беде и мраку,
Будто луч в свинцовой тьме,
Тот солдат пошел в атаку,
Тот солдат, что жил в письме.
В сапогах, в седой пилотке,
Весь присыпанный золой.
Он упал на той высотке
Между небом и землей.
Он упал. Рванулось тело.
И застыло под кустом.
...А письмо еще летело.
И не ведало о том.

*   *   *
А песня ходит на войну.
А песня рушит доты.
Я тоже песню знал одну,
Как подданный пехоты.

На том гремучем рубеже,
Когда трясет планету,
Она приходит — и уже
Ни зла, ни страха нету.

В нее стреляет миномет.
Ее сечет граната.
А песня — влёт.
И все поет. И все ведет солдата.

Она ведет. Она поет.
Она, как свет, живуча.
Над нею рыщет самолет.
Летит снарядов туча.

В нее стреляют сто полков...
Висит разрывов проседь...
Но в мире нет таких стрелков,
Чтоб мир обезголосить.



*   *   *
Лежит земля, как черный хлеб,
Припорошённый лунной солью.
А я ослеп, а я ослеп,
Измаянный свинцовой болью.

Как до тебя сейчас дойти?
Как встать у твоего порога?
Я день в пути, я год в пути,
А все не кончится дорога.

У госпитального крыльца
Крутые, жесткие ступени.
И нет тоске моей конца.
И на полу косые тени.

И не во сне, а наяву
Меня тут трижды хоронили,
А я живу,
живу,
живу,
Как наши северные были.

Скажи мне, как тебя найти?
Назначь мне встречу у порога.
Я год в пути. Я жизнь в пути.
А все к тебе зовет дорога.


ЖЕЛЕЗО

Воюет не железо, а душа!
Вся сила в ней. А уж потом в железе.
Ползут орудья, тяжело дыша,
Поблескивая краскою на срезе.

Когда на нас обрушилась война,
Границу под железо подминая,
И понеслась железная волна,
То огненная вся, то ледяная,

Когда железо лезло в грязь и в снег,
В тупом рывке, в неистовстве упрямом,
 Встал на его дороге Человек
И это все железо сделал хламом.

...Мы вспоминаем нынче о боях.
О доблести с немеркнущим паролем.

Лежит железо ржавое в полях
И постепенно
делается
полем...


СИЛА


Еще земля залечивала раны,
Еще тянуло порохом с полей,
Еще не научились океаны
Стучаться в днища мирных кораблей,

Еще окопы сохли от обиды,
Когда к ним лезли травы в полутьму,
Еще во сне кричали инвалиды,
Страшась дороги к дому своему,

Еще сироты хлеб сжимали в горстках,
Еще встречали вдовы поезда,
Еще на безымянных перекрестках
Не высохла могильная звезда,—

А жизнь уже вела свои стропила,
И где-то, на незримой глубине,
Такая в нас раскачивалась сила,
Что атомы звенели в тишине.


КОСТЫЛЬ


Куда я спрячу вечную тревогу?
Как я исчезнуть памяти велю?
Костыль идет.
Костыль идет.
Дорогу.
Вы слышите? Дорогу костылю!

Презревший сатану, презревший бога,
Ходивший в бой под пулеметный свист?
Теперь он ходит трудно. Одноного.
Чтоб вы сейчас отплясывали твист.

А ведь и он отплясывал когда-то.
И все его семнадцать с небольшим
Плясали дробной строчкой автомата,
Когда война кружила перед ним.

Он был из нервов сшит. Не из гранита.
Всей сутью жизни к подвигу готов.
И где теперь нога его зарыта?
Там ни могилы нету. Ни цветов.

Я не в укор вам, люди светлой доли.
Пускай под солнцем пенятся сады.
И дай вам бог не ведать этой боли.
И никогда не плакать от беды.

Я только то сказать хочу, что если
Ты вдруг костыль увидишь у ворот,—
Остановись. И, как в хорошей песне,
Не суетись. Не забегай вперед.


СЕДАЯ НОЧЬ


На ржавой колючке висит луна,
лрожектор скребет бараки.
Зеленошинельная тишина.
И сторожевые собаки.

На грязные нары ложится сон,
В кровь закусанный вшами.
Падают
Капли
На мокрый
Бетон,
Не вычерпаешь ковшами.

Ступеньки в барак. Как ступеньки в ад.
Склизкие
Стены
Сини.
И пепельный воздух чуть горьковат,
Вовсе не от полыни.

Пепел лежит на земле, как мех.
Печи топорщат плечи.
Печи сожрут постепенно всех,
Страшные
Эти
Печи.

Маленький фюрер глядит в глазок.
Секунды стучат, как зуммер.
А если бы я поглядел разок,
Я бы,
Наверно,
Умер.

А он глядит. Ему хоть бы что.
Привык? Или так устроен?
Память просеет, как решето,
Следы человечьих боен.

Он чей-то сын. И чей-то отец
Он чист. Он в белой сорочке.
А я бы всадил в него, как свинец,
Из каждой
Строфы
По строчке.

Идет по баракам седая ночь.
Ты раб. Ты учишься тщетно —
В ступе бессонниц время толочь,
Чтоб ночь прошла незаметно.

Ты скоро умрешь. Упокоишься сном.
Кому ты сейчас здесь нужен?
Кто ты для них? Лилипутик? Гном?
Поданный
Им
На ужин?

Уже ты до каждого грамма учтен.
До зуба. До горстки пепла.
Сколько их, горсток таких? Миллион!
Серое
Небо
Вросло
В бетон.
От боли земля ослепла.

Но даже и тут, и в этом аду,
В ночи, за семью замками,
Кто-то тайком отводил беду
Невидимыми руками.

Кто-то подкладывал хлеб на заре.
Вдыхал в тебя воздух веры.
Это я говорю о добре
Самой высокой меры.

Оно творилось — это добро —
Один на один со смертью,
Его могли зацепить за ребро,
Сломать ему ноги плетью,
Но неотвратимо, как день и ночь,
Меняя свои пароли,
Добро приходило слабым помочь,
Незримо
Вступая
В роли.

В барачных ямах, у ночи в тисках,
При свете огарочном, тусклом,
Добро говорило на всех языках,
Но чаще всего — на русском.

Да разве забудется эта война?
Глазищи печей во мраке?
На ржавых колючках висит луна.
Прожектор скребет бараки.
Зеленошинельная тишина.
И сторожевые собаки.

И знаки... Паучьи знаки кругом.
Как стон. Как проклятье страхом.
Какой же должен был грянуть гром,
Чтоб все это сделать прахом?!

 ----------------------------------

...Я был там недавно. Там щебень. И мох
И вдруг, в черепичной груде
Качнулся, как призрак, чертополох.
И я раздавил его, люди.


СТИХИ О САМОМ СТРАШНОМ,


"... Но самое страшное на Земле — это человек, снова ставший на четвереньки.
Дикий и кровавоглазый. Я презираю его. Я ненавижу его.
Я готов биться с ним каждый час моей жизни.
Что такое фашизм? Это человечество на четвереньках !
Если бы я мог оживить души погибших!»


   
Солнце кровавилось в дымной мгле.
Красным снарядом било.
...Их уже не было на Земле,
А оно — было.

Волны неслись от скалы к скале,
Море гранит дробило.
...Их уже не было на Земле.
А оно — было.

Вечером к Адмиралтейской игле
Небо звезду прибило.
...Их уже не было на Земле.
А оно — было.

При артиллерийском обстреле фашистскими снарядами
одной из ленинградских школ — погибли :
Иван Николаевич Петряев — 7 лет
Олег Сергеевич Раздоров — 11 лет,
Николай Семёнович Уваров — 9 лет,
Сергей Фёдорович Надеждин — 7 лет.


Мальчики, как мне о мёртвых о вас?
На красном снегу одичалые блики
Ветер за парту сядет сейчас.
Вскинут углы перебитые лики

Как они страшны сияют вокруг,
Как эти стены кричат нестерпимо!
И вдруг тишина….Умирай звук!
Начинается
             черная
                      пантомима!

Черные улицы немо бредут,
Черные тени падают немо
Черные ветви скручены в жгут
Черные руки уставились в небо!

Мальчики, Вас уже нет на земле,
Рты не откроются, ноги не ступят,
Звёздные всплески на битом стекле.
Скоро — наверное — утро наступит.

Вся эта ночь у вас сразу взяла,
Были товарищи, матери были.
Птицы глядящие из – под крыла,
На проходящие автомобили.

Вы этих птиц приносили домой.
С дальнего рынка несли их в ладошках.
Съела блокада их прошлой зимой.
Скалится голод в разбитых окошках.

Раненый город от стужи свело,
Столб телеграфный уперся в зарницу.
Мальчики, как мне без вас тяжело !
Как мне дописывать эту страницу!

Матери в санки впрягутся сейчас
Гробик за гробиком. В ночь. Через вьюгу,
Что ты кричишь, сумасшедший фугас?
Что ты по смертному мечешься кругу?

Кто научил тебя целить в детей?
В маленьких этих, из первого класса?
А над домами — всё злее и злей -
Мечется, мечется ярость фугаса.

Глохнет гранит на седых площадях.
Дальней зари окровавилась кромка.
Скачет на белых скоих лошадях
Стужа горючая. Злая позёмка.

Я тебя знаю, пославший снаряд,
В мюнхенском пиве купавшийся ирод.
Пусть твои руки от крови сгорят.
Пусть твой конец будет молнией вырыт !

Сколько ты вытоптал в каждой судьбе.
Сколько домучил до смертного часа.
Чем же они помешали тебе -
Эти мальчишки из первого класса?

Вот ты стоишь у подзорной трубы.
Тянется деньпаутиной паучьей.
Серые танки ползут , как гробы.
Бьётся Европа в железной падучей.

Огненным плачем исходит жилье,
Нет мне покоя, ни грани, ни грана,
Мальчики, горе седое мое.
Вечная боль моя, вечная рана.

Вас еще матери ждут по ночам,
Век на исходе, а им не согреться
Им бы пробиться к подземным ключам.
Им бы дойти до сыновнего сердца!

Им бы увидеть мальчишек своих,
Мамы! Не плачьте, прошу вас! Не надо!
Вот и кончается страшный мой стих.
Века двадцатого злая баллада.

Утром, когда я встречаю рассвет,
Днём, когда я улыбаюсь живому,
Мне всё мерещатся беды тех лет,
На четвереньках бегущие к дому.

Память не смеет застыть на нуле
Совесть не смеет кривить и смущаться.
Я потому и живу на Земле,
Чтобы Земля
               продолжала  
                               вращаться!

Песни на стихи Сергея Острового: http://sovmusic.ru/person_list.php?idperson=69


Нравится

 Всего комментариев: 0