» Побачення наосліп
   - Искренность (сумбур)

» Читачі радять
» Нові твори

» Слідами Натхнення
   • Острівець довіри
   • Поки є райдуга
   • Співзвучність
   • Ніжність
   • 25-ті кадри
   • Про життя з усмішкою
   • Навмисне не утнеш
   • Діалог із дитинством

» Лікоть до ліктя
» МОї ВЧИТЕЛI




 







      © Тетяна Яровицина, 2011
              © Татьяна Яровицына, 2011      



 » КАТЕРИНА КВИТНИЦКАЯ (1946-2007) "Поэзия - смертельная болезнь"
Катерина Квитницкая - гениальный киевский поэт, не признанный эпохой. Знающие люди причисляют Катерину Квитницкую к пятёрке лучших русскоязычных поэтесс ХХ века. Знакомство с его творчеством состоялось на вечере её памяти в рамках Международного кино-поэтического фестиваля "Каштановый Дом"




Грамматическая баллада


Причастием каким
           нам должно причаститься?
Спряжением каким
           запрячь свои умы?
Частица "не” теперь
           есть целым, не частицей.
И места нет уже
           местоименью «мы».

О, что осталось нам,
           толчёным в этой ступе,
Идущим по стерне
           подкошенных надежд?
Стоит прямая речь
           в кавычках неотступных.
Винительный падеж.
           И звательный падеж.

О, что осталось нам,
           мучимым в этой муке,
Похмельным поутру
           на празднике судьбы?
Неужто сослагать,
           заламывая руки,
Ах, если бы!  — кричать —
           и трижды: если бы!..

О, что осталось нам,
           болевшим этой болью?
дышать — вослед огню —
           на чёрный уголёк?
Опять — я вам пишу.
           Опять — чего же боле?
Неправильный глагол.
           Страдательный залог.


Поэзия

Борису Пастернаку


1.
Не похвалой, не славой, не венцом
(Тем, кулинарным, — лавровым и гордым),
Она ложится оспой на лицо
И астмой перехватывает горло.
Сто тысяч слов, разрозненных в ночи.
Под утро начинается удушье.
И вот уже «Спасите наши души!»
Поэт в изнеможении кричит.
Куда бежать избраннику, тому,
Кто в этом мире призван быть поэтом?
В кино, в библиотеку или в гетто,
Под поезд, в ресторан или в тюрьму?
Бессилен возраст, бесполезна лесть.
Он будет отрекаться снова, снова.
Но в смертный час он задохнётся словом.
Поэзия — смертельная болезнь.

II

А он умел, под свист и гогот,
Своих прозрений не щадя,
Слыть обезумевшим Ван-Гогом
На распростёртых площадях.
Не раз, не два, не трижды восемь
Он забывается в ночи,
Как забываются вопросы,
Сполна ответы получив.
На полустанке полуслова
Остановиться — нет больней.
И мой поэт справляет снова
Молчанья горький юбилей.
О, междуцарствия причастий,
Междуусобицы стиха!..
Лишь междометиям стихать
Между удачей и несчастьем.
И достаёт нелёгких сил
В урочный час сказать об этом.
Так горько царствуют поэты —
Как самозванцы на Руси.


Волковой

Волковой — охотник, подзывающий
волков, подражая их вою.
           (словарь  Даля)

Обольститель — каков искусник! —
даже нёбо в тоске прогоркло.
Ловчим блудом в проклятой кузне
Приловчил иудино горло...
Погубители рыщут в чаще,
Алчной глоткой своей присвоя
Бранный звук — смоляной, горчащий,
Загустелый — волчьего воя...
Что ж мы, волки, матёры, стары,
Да легки на помине — сдуру...
Нам репей, царь-мурат, татарник
Продирал нательную шкуру.
Настигали нас волчьи гоны —
Так травили, что редкий спасся.
Соблюдали наши законы
Козодои и волопасы.
Во флажки загоняли гиком.
Вольный волк, он и в поле — воин.
Волчий бог! Не суди мне гибель
От срамной руки волковоя!
Пусть забьют — в топоры и в плети,
Закапканят, прошьют навылет.
Волчий бог, но пускай не эти —
Кто подслушивал, как мы выли...


***
Святые Алёша Романов и Павлик Морозов,
Согласно ли, дети, живёте в своем поднебесье?
В России всё то же. Не меньше ”проклятых вопросов”.
А хлебушка меньше. И бесы кругом куролесят.
Мы Бога забыли. Но мы Енисей перекрыли.
И то, и другое, пожалуй, что непоправимо.
О как же, должно быть, легки ваши белые крылья,
Алёша, Павлуша, два ангела, два херувима!
Наследный царевич, крестьянский мальчонка убогий,
Глядите, как мы до золы прогораем в гееннах,
За то что, гордясь, позабыли молиться пред Богом
О равенстве всех убивавших и всех убиенных.


Венчальное

К чему приохотил, к тому и принудил.
К чему приневолил, к тому пристрастил.
И каждой отсюда идущей минуте
Смертельную ношу придётся нести.
А путь по ухабам — расхлябан, раскатан.
И прибыль известна — тюрьма да сума.
На вечные муки венчается с Катей
Тот кладоискатель, сошедший с ума.
Кого же он любит? Чего же он хочет?
Зачем ему долю горчить-горевать?
Ведь был он удачлив и кладонаходчив,
И весел, и молод, и щеголеват...
Ему б отступиться, искус — да отринуть,
Умом проясниться, лицом воссиять!
Раб божий, раб божий и раб Катерины,
Цикутой наполнена чаша сия!
"Гряди, голубица” положено петь ли,
Пока он, болезный, от радости пьян,
Шутя продевает головушку в петлю,
И руку — в колечко, и ногу — в капкан?
Но он неотступен и самоуправен.
И светится риз голубая парча.
Гусарствовать поздно. Вампирствовать рано.
Но гвозди к ладоням пора приучать.


ВОПРОСНИК МУЖУ – ДИССИДЕНТУ

Предстарый юноша, раскольник,
Растяпа, хлебосол, дурак,
Зачем велась твоя игра,
Меня смешившая до колик?

Зачем ты поднял этот хай
Среди чумных Емелек-Стенек,
Полез в их адовый застенок
Ты, неврастеник, подыхать?

Зачем ты впрягся в этот воз,
Тянул, к моех потехе вящей?
Игрок, игрок! Да только в ящик
Сыграл, пропащий виртуоз…

А чернь тебя толкала в бой,
Пуская слюни или сопли.
О, как ты был неприспособлен
К тому, чтоб стать самим собой.

Зачем, как в омут, рвался в ад?
Зачем твой голос был истошен?
Как вкус мороженых картошин,
Так вкус надежды сладковат…

На них надеялся, знать стать,
На шельмецов и хитрованов,
Бредя в своих отрепьях рваных,
Как в белых ризах, — до креста…

Они-то жировали всласть,
Блюдя свои проценты займа.
А ты был мучим и терзаем,
Для них выстрадывая власть,

Для них соломки подстеля.
Зачем тебе такая паства?
Ах, как бы я заткнула пасть им!
Да только не сумела я…

Доверясь белому листу,
Зачем его пером буравил?
И не завидовал Варраве,
А позавидовал Христу…

Зачем, зачем, зачем ты шёл
До ручки, до конца, до края?…
А ей, надежде, хорошо –
Она последней умирает…


Поминальное
           І
Как поживаешь там, в нигде,
В нерадости и в небеде,
Там, после дыма, после пепла,
В преддверьи рая или пекла?
Как поживаешь там, в нигде?..
Как поживаешь там, ни в чём,
В нехолодно, в негорячо,
Там, после боли, после боли
И после всей моей любови?
Как поживаешь там, ни в чём?..
Смотрел ли ты из тьмы иной
За той прозрачною стеной,
Как я с неистовою силой
Винилась прежнею виной
И поровну тебя делила
И с Господом и с сатаной,
Но не с женой и не с могилой?..

           ІІ

Сто смехов и потех,
сто плачей безутешных,
Сто раз хочу судьбы
такой же, как моя.
Хочу её извлечь
из дней больных и грешных,
Поднять из черепков
земного бытия...
Пускай сто просьб моих
и сто твоих отказов,
И тысяча обид,
и ежедневный бой,
И хмель пустых пиров,
и кровь взаимных казней.
О, если бы опять!
Ах, только бы с тобой…
Пускай ты будешь ты,
и я останусь та же —
И домом без окна,
и дымом без огня.
Но пусть никто, никто,
узнав о нашей тяжбе,
Из этой кабалы
не выкупит меня!..
Хочу любить врага,
хочу не верить другу,
Хочу перемешать
жестокость и добро.
К побоям допустить
запальчивую руку,
Сторицей заплатить
за мужнее ребро...



Песенка о вещах


Всё стоите в углах,
           всё на полках лежите вы,
Вещи, вещи,
           зловещие вы долгожители.

Вот рубаха его,
           эта льстивая шельма.
Прилегала к нему,
           обнимала за шею.

И запястья сжимала,
           как будто хотела
Помешать замахнуться.
           И вот — опустела.

Тварь гитара —
           манерно, вульгарно, аккордно
Подтверждала слова
           его слабого горла.

На коленях юлила —
           живая такая,
А теперь, потаскуха,
           другим потакает...

Был стакан —
           побратим, и слуга, и ходатай.
да и тот во хмелю
           согласился с утратой.

Я была его страсть,
           его чадо и чудо.
до сих пор я живу.
           И с другими ночую.

Всё на свете сохранно,
           и всё — без изъяна.
даже этот стакан,
           что шатается пьяный.

Даже этой струны
           злополучная тема.
даже эта рубаха,
           лишённая тела.


***

О. Кильчевской

Я развешу сушиться
           обрывки бесстыжих рубах,
Я встряхну во дворе
           подноготную женскую простынь.
Мне не сладко живётся
           на ваших высоких хлебах,
И не солоно мне,
           и не весело мне, и непросто...

Так не мчатся на шабаш,
           схватив холостую метлу.
Так не дарят рубаху,
           которую на смерть пошили.
Так лишь рваное тело
           бросают в сухую петлю,
Чтоб распутать узлы
           ненавистных своих сухожилий.

Так рожают слепых,
           полоумных и мёртвых детей.
Так в любовные ночи
           врывается смрад или ветер.
Я развешу сушиться
           обрывки бессмысленных дней.
дней, отстиранных набело,
           самых счастливых на свете.


Встреча двух поездов

Неужели хватило —
           мороза, сводящего скулы,
Неурядицы рейсов,
           перронного взмаха руки,
Чтобы я возвратилась
           к язычеству прежнего культа,
Чтобы свергнутый идол
           опять выдыбал из реки?

Я топила его.
           А река принимать не хотела.
Помню, как он поплыл —
           заскорузлый, корявый Перун.
Побелела от страха вода:
           деревянное тело
Было столь безобразно,
           что труднодоступно перу.

Бедный старый божок!
           Бедный мой неотёсанный идол!
Ты вмещал мою душу.
           Теперь ты лишился души.
Непростимым обидам
           смеялся, как будто не видел.
Так куда ж ты плывешь?!
           Не спеши! Не спеши! Не спеши!

Я бежала вдоль берега.
           Плача, просила прощенья.
Лишь речная вода
           иногда отвечала на зов.
Вряд ли стоит винить
           министерство путей сообщенья
В предумышленной встрече
           продрогших ночных поездов...


Нечто средневековое


Вот перо и бумага.
           Смелей, распишись в моей казни.
Хочешь — имя поставь
           или крест нарисуй без затей.
Крючкотворством судейским
           не надо оправдывать казус.
Моей смерти не важно,
           каков из себя грамотей.

Власть твоя абсолютна.
           да будет же казнь абсолютна.
Мозг отрубят от сердца,
           как это и раньше велось.
И какая мне разница,
           будет ли это прилюдно:
Гребень пальцев чужих
           мне воткнётся в смятенье волос.

Приговор справедлив,
           Пусть палач поживится добычей.
Но — пожалуй расписку!
           Хоть имя-то, имя черкни!
Это просто формальность,
           почтенный и давний обычай:
Натуральный обмен
           лужи крови на каплю чернил.

Эту каплю чернил
           не стирает услужливый ластик,
И топор не берёт,
           обрастая зубчатой резьбой.
Приговор справедлив.
           Я рвалась к необузданной власти,
Чтоб натешиться ей
           над тобой, над тобой, над тобой.

Ты раскрыл мои козни.
           даруй же мне казнь, как отраду.
И к бумаге беззвучной
           притисни ладонь, как печать.
И тогда я клянусь
           навсегда промолчать только правду
Ничего, кроме правды —
           вовеки клянусь промолчать.

***
Грех говорить, что мы не пьём!
до трезвости — куда нам браться!
Пропьём последнее тряпьё
Убожества и панибратства.
Я даже закадычному врагу
Бежать не пожелаю, как бегу
Я от тебя. Как мучусь, рвусь и маюсь,
И холодно в тебе разуверяюсь,
Как будто разуваюсь на снегу...


***
Какой неукоснительный соблазн —
Сесть второпях на пригородный поезд
И кинуться, пускай в последний раз,
На родину любви, в тот дачный пояс,
В тот пояс целомудрия, беды
Ещё посильной, и благих решений,
Ещё не самых низких унижений,
Ещё не состоявшихся крушений,
Ещё не замутившейся воды...
Господь! Введи меня во искупленье
И из него меня не выводи!..


Осколки (из «ИСТОРИИ ЛЮБВИ»)

***
Направо пойдёшь  – потеряешь коня.
Налево пойдёшь – потеряешь меня.
Себя потеряешь на всяком пути.
Прости...

***
Пока ты так безжалостно глядел,
А сердце моё падало отвесно,
Я думала: "Ну, что ж, в моей беде
Нуждается российская словесность.
Теперь мой каждый вьтморочный плач
Принадлежит её святому горлу”.
И я тогда порадовалась горю,
Как самой благотворной из удач.

***
Ах, как же я была слаба,
Когда решала, злясь и мучась,
Какие предпринять слова,
Чтобы отсрочить нашу участь.
Чтоб наш разрыв опять зашить
Суровой ниткою доверья.
Но, уходя, ты хлопнул дверью.
А я осталась дальше жить.

***
Белы руки положили
На смутившиеся лбы.
Неуживчиво мы жили
В тесноте одной судьбы.
Как тужили и грешили,
Поспешили позабыть.
Помним только:
Плохо жили
В тесноте одной судьбы...

***
Век печалиться не могли мы.
Мы расстались — промчались мимо.
Но, не видимая никем,
Остаюсь я тебе на память,
Как колечко с выпавшим камнем,
На руке на твоей любимой,
На неверной твоей руке..

***
Не наслаждаюсь местью.
Лишнего не скажу.
Туфли твоей невесты
Ногу мою жмут.



На абиссинском рынке

Купи меня, невольницу! Спеши!
Не поддавайся слабости и лени.
Купи ценой спасения души,
Ценою слёз и клятвопреступлений.
Поторопись! Кругом толпится люд,
Ко мне он жадно тянется рукою.
Скорей купи меня. Я отравлю
Святой колодец твоего покоя.
Я напою тебя водой другой,
Стихосложенья приворотным зельем.
Ты всё забудешь. Даже эту землю,
Где был твой дом, когда-то дорогой.
Не будет в нашей сделке плутовства.
Плати монетой неразменных истин —
Неистовством, кощунством и убийством,
Потерею и дружбы, и родства.
Поторопись! Послушай, как звучат
Все тридцать чистых клавишей июня.
Ты станешь опрометчивым и юным,
Ты оборотнем станешь сгоряча.
Пусть конь к обрыву понесётся вскачь,
Пусть крутизна закончится крушеньем,
Но я останусь лучшим пораженьем
Из всех твоих неслыханных удач.


***
Печаль свою намеренно продля,
Я плакала заглазными слезами:
О ваше плодородие земля,
Обетованный берег Алазани!
Зачем мой обезумевший магнит
К твоим прикован драгоценным рудам,
К серебряным ночам и медным утрам,
К железным струям, влившимся в гранит?!
Как туфли ночью, прежние следы
Хочу обуть, да жаль — ступаю мимо.
Я в том «давно», которое «давным»,
Здесь шла иначе — я была любима...
Теперь, вдали от цинандальских роз,
Из-под коронной изгнанная сени,
Я стала жить — как змеи в сенокос —
Меж трав, и косарей, и опасений...
Вернее, так, как в море на плоту,
Который мал и волнами терзаем.
Но был мираж: раскинулся в цвету
Первопрестольный берег Алазани...


***
Светило солнце к сведенью земли.
Все щели конопатило собою.
И был залив. Да, кажется, залив...
Зелёный, впавший в детство голубое.
Мулла-арбуз был зелен и пузат.
И виноград кивал зелёным чубом.
И по-ребячьи лакомились чудом
Мои чудолюбивые глаза...


***
На границе вина и ума,
В королевстве слепых звездочётов,
Я тебя умоляла о чём-то,
Но о чём? — не припомню сама...
В этой странно-престранной стране.
Там, где зрячи одни землекопы,
Наконечники сломанных копий,
Занозившись, кричали во мне.
Зарешёчены стали глаза,
Слёзы в них обострялись, как ромбы.
И огромны, огромны, огромны! —
Были муки: любить и сказать...


***
К себе самой расхристанная жалость
Теперь скулит и в дальний угол вжалась,
И хнычет, тварь, а это не пустяк.
Но что поделать. Некуда податься.
Я не прощу своим заимодавцам,
Они меня — подавно не простят.
Однако, впрочем, для чего терзаться?
Не клюнув на подделки и эрзацы,
Жила я, расхрабрившись и любя...
Я вас прошу, не говорите папе —
Мне остаются лишь тюрьма да паперть
до полного познания себя.


***
Не роптать, не терять,
не одалживать больше лица мне.
Будет взгляд мой незрячий
отныне и ясен, и твёрд.
О, жестокая меткость
проклятых моих прорицаний,
Попаданий в мишень
стопроцентный стрелковый рекорд.
О, не зря, нет, не зря
я прицельно воскликнула: вот он!
Чтоб дойти до него,
стереглась переходных минут.
И, как в воду, глядела
в действительно тёмную воду,
Где, судя по всему,
и достанется мне утонуть…


***

Володе Кухалашвили

Я гладила огонь,
           не обжигая рук.
Я не пила воды,
           а только жёлчь и слёзы.
Зато свирепый волк
           мне подвывал, как друг,
И ластились ко мне
           медведи, лоси, козы.
Да, я любила мир —
           сев, пахоту, жнива.
Берёза, клён и дуб
           мне побратимы были.
Как странно: я была
           совсем ещё жива,
А ты уже вполне
           бесчувствовал в могиле...


***
Всё жужжу: я вижу, вижу
Взрывы почек, завязь вишен.
Блудят голуби на крыше,
Млеет кошка на трубе.
Вижу, как идёт невеста
В "Домострой” отца Сильвестра,
А крупье своей палестой
Всю деньгу гребёт к себе.
Примеряю зрячим оком:
Лупит проливень по окнам.
Краб по пляжу ходит боком,
Сам вельможный и большой.
Хорошо глазами видеть.
Но всё это в лучшем виде,
В слепоте, да не в обиде
Ясновиделось душой.


Эпитафия


Была малейшей —
           не видной сразу.
Занозой — сердцу.
           Соринкой — глазу.
Тупила шпагу
           о грубый камень.
Являлась шагу
           для спотыканья.
В чужой отчизне,
           в пылу мгновенья
Случалась жизни
           для преткновенья.
Морила — лаской,
           любила — ядом.
И для огласки
           служила ямбам.
Словами даром
           лечила астму.
Казалась дамой
           козырнои масти.
К открытью окон
           бывала птицей.
Соринкой — оку.
           Но не зеницей...


*  *  *

                         Сыну Филиппу

Будь лакомкой и маменькиным сыном. 
Ешь рыбу вилкой и не бей собак.
Прощай подругам, если что не так,
И не берись за то, что не по силам.
Будь драчуном, будь неизменно храбр
Великодушной храбростью старинной.
Пускай тебе позолотит октябрь
Целебную пилюлю аспирина.
От злых напастей и от злых зверей,
От всех праздношатающихся гриппов
И от пугливых полуночных скрипов
Неосторожно отпертых дверей.
Мой сын Филипп! Не доверяй руке
Писать стихов приманчивые строки.
Будь с женщинами ласковым, но строгим.
И, главное, не стой на сквозняке!


ЖЁРНОВ

Благодарю вас, городские власти,
За то, что вы прилежно брали ластик,
Чтоб начисто стереть мои следы
На плоскости проспектов без горбинки
В том городе, что свадьбы и поминки
Объединял близ пагубной воды.
Я б этот город полюбила очень,
Но я ослепла в нём на ставке очной:
Свет был в глаза предъявлен, как злодей.
И, возвращаясь на родимый Брокен,
Я дерзновенно сомневалась в проке
И в пользе глаз для зрения людей.
А тот, кого я называла братом,
Стал мне врагом на том пути обратном
(Вражду любви кто смеет отрицать?).
Но все-таки с достоинством и шармом
Спасалась я по лестницам пожарным,
Не уронив ни слова, ни лица.
И в мире винно-водочно-мажорном
Помешанный раскручивался жёрнов
И проводил шершаво — по судьбе.
Всё остальное оказалось просто
Задачкою, доступной для подростков,
О выходцах из точек А и Б.
Пока находка сваталась к потере,
Пока шнурки разорванных артерий
Самосохранный скручивали жгут,
Народ гулял, и водку пил, и крякал,
И умствовал свихнувшийся оракул,
Которого не вздёрнут, так сожгут...
И в целом мире снято были правы
Единственно — кладбищенские травы,
Найдя лазейку из подземных зал.
Часть целого роптала на несчастья,
Но неизменно оставалась частью.
А целого никто пока не знал...


ЧЕРНОБЫЛЬСКИЕ ОПЫТЫ

Они сидят в кружок, как пред огнём святым...
Б. Окуджава


Здесь к пустому жилью не идут одичалые псы.
И натруженный воздух пластом притворяется плотным.
И не выпьешь воды, и на землю не ступишь босым,
И цветущие яблони стали навек черноплодны.
Нет, не возле костра, вкруг пожара мы молча сидим.
Наше бедное племя пришло из древлянского леса.
Мы затронули зверя. И каждый за это судим
По высоким статьям потерявшего разум прогресса.
Тот ли план исполняем, в котором указано срок:
Запустить, раскрутить, исподволь привести к катастрофе?
Но ведь жил же Ван-Гог! — обезумел, оглох, изнемог,
А его едоки всё едят свой угрюмьтй картофель...
Им бы, сирым, трапезовать сотню и тысячу лет.
Им бы вечно присаливать эту крахмальную мякоть.
Но гноится вода. И пылает чернобыльский свет.
И в грудях матерей — злое млеко из дикого мака.
Расточают отцы вместе с семенем свой дефицит.
И тщедушная плоть, что взошла на бессильной опаре,
Побратимы могил — как хвощи — запеклись в антрацит
И украсят впоследствии чей-нибудь адский гербарий.
Это есть катастрофа, а значит — скончание лет.
Что же возле огня мы разводим пугливые пренья?
Нарывает вода. И пылает чернобыльский свет.
И равны меж собой зловещанья и благодаренья.



Нравится

 Всего комментариев: 0