» Побачення наосліп
   - Разом веселіше (українською)

» Читачі радять
» Нові твори

» Слідами Натхнення
   • Острівець довіри
   • Поки є райдуга
   • Співзвучність
   • Ніжність
   • 25-ті кадри
   • Про життя з усмішкою
   • Навмисне не утнеш
   • Діалог із дитинством

» Лікоть до ліктя
» МОї ВЧИТЕЛI




 







      © Тетяна Яровицина, 2011
              © Татьяна Яровицына, 2011      



 » БУЛАТ ОКУДЖАВА (1924-1997) "Мы за ценой не постоим"
Булат Шалвович Окуджа́ва  — советский и российский поэт, композитор, литератор, прозаик и сценарист. Автор около двухсот авторских и эстрадных песен, написанных на собственные стихи, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1950-е — 1980-е годы. Его поэзия завораживает мелодичностью и удивительными авторскими находками. Казалось бы, стихи написаны о простых вещах, но то, о чём они написаны, вечно.

Будучи в Москве, побывала на могиле Поэта на Ваганьковском, у памятника на Арбате.


Почувствовала острую необходимость досконально изучить его творчество. Чего и Вам желаю.



МНЕ НУЖНО НА КОГО-НИБУДЬ МОЛИТЬСЯ
(О.Б.)

Мне нужно на кого-нибудь молиться.
Подумайте, простому муравью
вдруг захотелось в ноженьки валиться,
поверить в очарованность свою!

И муравья тогда покой покинул,
все показалось будничным ему,
и муравей создал себе богиню
по образу и духу своему.

И в день седьмой, в какое-то мгновенье,
она возникла из ночных огней
без всякого небесного знаменья...
Пальтишко было легкое на ней.

Все позабыв - и радости и муки,
он двери распахнул в свое жилье
и целовал обветренные руки
и старенькие туфельки ее.

И тени их качались на пороге.
Безмолвный разговор они вели,
красивые и мудрые, как боги,
и грустные, как жители земли.

1959



НУ ЧЕМ ТЕБЕ ПОТРАФИТЬ, МОЙ КУЗНЕЧИК
(Посвящается Юлию Киму)

Ну чем тебе потрафить, мой кузнечик,
Едва твой гимн пространство огласит?
Прислушайся - он от скорбей излечит,
А вслушайся - из мертвых воскресит.

Какой струны касаешься прекрасной,
Что тотчас за тобой вступает хор
Возвышенный, таинственный и страстный
Твоих зеленых братьев и сестер?

Какое чудо обещает скоро
Слететь на нашу землю с высоты,
Что так легко в сопровожденьи хора,
Так звонко исповедуешься ты?

Ты тоже из когорты стихотворной,
Из нашего бессмертного полка...
Кричи и плачь. Авось твой труд упорный
Потомки не оценят свысока.

Поэту настоящему спасибо,
Руке его, безумию его
И голосу, когда, взлетев до хрипа,
Он достигает неба своего.



Я ПИШУ ИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН

В склянке тёмного стекла
Из-под импортного пива
Роза красная цвела
Гордо и неторопливо.

Исторический роман
Сочинял я понемногу,
Пробиваясь, как в туман,
От пролога к эпилогу.

Припев:
Каждый пишет, как он слышит,
Каждый слышит, как он дышит, 
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить...
Так природа захотела,
Почему - не наше дело,
Для чего - не нам судить.

Были дали голубы,
Было вымысла в избытке,
И из собственной судьбы
Я выдергивал по нитке.
В путь героя снаряжал,
Наводил о прошлом справки
И поручиком в отставке
Сам себя воображал.

Припев.

Вымысел не есть обман,
Замысел - ещё не точка,
Дайте дописать роман
До последнего листочка.
И пока ещё жива
Роза красная в бутылке,
Дайте выкрикнуть слова,
Что давно лежат в копилке.

Припев.

1975



ОСЕНЬ РАННЯЯ. ПАДАЮТ ЛИСТЬЯ


Осень ранняя.
Падают листья.
Осторожно ступайте в траву.
Каждый лист — это мордочка лисья...
Вот земля, на которой живу.

Лисы ссорятся, лисы тоскуют,
лисы празднуют, плачут, поют,
а когда они трубки раскурят,
значит — дождички скоро польют.

По стволам пробегает горенье,
и стволы пропадают во рву.
Каждый ствол — это тело оленье...
Вот земля, на которой живу.

Красный дуб с голубыми рогами
ждет соперника из тишины...
Осторожней:
         топор под ногами!
А дороги назад сожжены!

...Но в лесу, у соснового входа,
кто-то верит в него наяву...
Ничего не попишешь:
                 природа!
Вот земля, на которой живу.



ПРОЩАНИЕ С ОСЕНЬЮ

Осенний холодок. Пирог с грибами.
Калитки шорох и простывший чай.
И снова неподвижными губами
короткое, как вздох: "Прощай, прощай..."

"Прощай, прощай..." Да я и так прощаю
все, что простить возможно, обещаю
и то простить, чего нельзя простить.
Великодушным я обязан быть.

Прощаю всех, что не были убиты
тогда, перед лицом грехов своих.
"Прощай, прощай..." Прощаю все обиды,
обеды у обидчиков моих.

"Прощай..." Прощаю, чтоб не вышло боком.
Сосуд добра до дна не исчерпать.
Я чувствую себя последним богом,
единственным умеющим прощать.

"Прощай, прощай..." Старания упрямы
(знать, мне лишь не простится одному),
но горести моей прекрасной мамы
прощаю я неведомо кому.

"Прощай, прощай..." Прощаю, не смущаю
угрозами, надежно их таю.
С улыбкою, размашисто прощаю,
как пироги, прощенья раздаю.

Прощаю побелевшими губами,
пока не повторится все опять -
осенний горький чай, пирог с грибами
и поздний час - прощаться и прощать.

1964



ПЕСЕНКА КОРОТКАЯ, КАК ЖИЗНЬ САМА

Песенка короткая, как жизнь сама,
где-то случайно услышанная,
у нее пронзительные слова,
а мелодия почти что возвышенная.

Она возникает с рассветом вдруг,
медлить и врать не обученная.
Она как надежда из первых рук,
в дар от природы полученная.

От двери к дверям, из окна в окно
вслед за тобой она тянется.
Все пройдет, чему суждено,
только она останется.

Песенка короткая, как жизнь сама,
где-то в дороге услышанная,
у нее пронзительные слова,
а мелодия почти что возвышенная.


РИФМЫ, МИЛЫЕ МОИ
(Б.А.)

Рифмы, милые мои,
баловни мои,
            гордячки!
Вы - как будто соловьи
из бессонниц и горячки,
вы - как музыка за мной,
умопомраченья вроде,
вы - как будто шар земной,
вскрикнувший
            на повороте.

С вами я, как тот богач,
и куражусь и чудачу,
но из всяких неудач
выбираю вам удачу...
Я как всадник на коне
со склоненной головою...
Господи,
        легко ли мне?..
Вам-то
      хорошо ль
               со мною?..

1959



РАСКРЫВАЮ СТРАНИЦЫ ЛАДОНЕЙ

Раскрываю страницы ладоней,
молчаливых ладоней твоих,
что-то светлое и молодое,
удивленное смотрит из них.

Я листаю страницы.
                  Маячит
пережитое.
          Я как в плену.
Вон какой-то испуганный мальчик
сам с собою играет в войну.

Вон какая-то женщина плачет -
очень падают слезы в цене,
и какой-то задумчивый мальчик
днем и ночью идет по войне.

Я листаю страницы,
                  листаю,
исступленно листаю листы:
пережитого громкие стаи,
как синицы,
           летят на кусты.

И уже не найти человека,
кто не понял бы вдруг на заре,
что погода двадцатого века
началась на арбатском дворе.

О, ладони твои все умеют,
все, что было, читаю по ним,
и когда мои губы немеют,
припадаю к ладоням твоим,
припадаю к ладоням горячим,
в синих жилках веселых тону...

Кто там плачет?..
Никто там не плачет...
Просто дети играют в войну!

1959



*    *    *

Вокзал прощанье нам прокличет,
и свет зеленый расцветет,
и так легко до неприличья
шлагбаум руки разведет.

Не буду я кричать и клясться,
в лицо заглядывать судьбе...
Но дни и версты будут красться
вдоль окон поезда,
                  к тебе.
И лес, и горизонт далекий,
и жизнь, как паровозный дым,
все - лишь к тебе, как те дороги,
которые
       когда-то
               в Рим.



МОЙ КАРАНДАШНЫЙ ПОРТРЕТ

Шуршат, шуршат карандаши
за упокой живой души.
Шуршат, не нашуршатся,
а вскрикнуть не решатся.
А у меня горит душа,
но что возьмешь с карандаша:
он правил не нарушит
и душу мне потушит.
...Последний штрих, и вот уже
я выполнен в карандаше,
мой фас увековечен...
Но бушевать мне нечем,
и жилка не стучит в висок,
хоть белый лоб мой так высок,
и я гляжу бесстрастно
куда-то все в пространство.
Как будет назван тот портрет?
"Учитель",
          "Каменщик",
                     "Поэт",
"Немой свидетель века"?..
Но мне ли верить в это?
Я смертен. Я горю в огне.
Он вечен в рамке на стене
и премией отмечен...
...да плакать ему
                 нечем.

1964



О ВОЛОДЕ ВЫСОЦКОМ

О Володе Высоцком я песню придумать решил:
Вот ещё  одному не вернуться домой из похода
Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил ...
Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа.

Ненадолго разлука, всего лишь на миг, а потом
Отправляться и нам по следам по его по горячим.
Пусть кружит над Москвою охрипший его баритон,
Ну а мы вместе с ним посмеёмся и вместе поплачем.

О Володе Высоцком я песню придумать хотел,
Но дрожала рука и мотив со стихом не сходился...
Белый аист московский на белое небо взлетел,
Чёрный аист московский не чёрную землю спустился.



У ПОЭТА СОПЕРНИКОВ НЕТУ

У поэта соперников нету -
Ни на улице и не в судьбе,
И когда он кричит всему свету,
Это он не о вас - о себе.

Ручки тонкие к небу возносит,
Жизнь и силы по капле губя.
Догорает, прощения просит.
Это он не за вас - за себя.

Но когда достигает предела
И душа отлетает во тьму -
Поле пройдено, кончено дело.
Вам решать - для кого и кому.

То ли мёд, то ли сладкая чаша,
То ли адский огонь, то ли храм...
Всё, что было его, - нынче ваше.
Всё - для вас. Посвящается вам.
 


УМЕРЕТЬ — ТОЖЕ НАДО УМЕТЬ

Умереть — тоже надо уметь,
на свидание к небесам
паруса выбирая тугие.
Хорошо, если сам,
хуже, если помогут другие.

Смерть приходит тиха,
бестелесна
и себе на уме.
Грустных слов чепуха
неуместна,
как холодное платье — к зиме.

И о чем толковать?
Вечный спор
ни Христос не решил, ни Иуда...
Если там благодать,
что ж никто до сих пор
не вернулся с известьем оттуда?

Умереть — тоже надо уметь,
как прожить от признанья до сплетни,
и успеть предпоследний мазок положить,
сколотить табурет предпоследний,
чтобы к самому сроку,
как в пол — предпоследнюю чашу,
предпоследние слезы со щек...
А последнее — Богу,
последнее — это не наше,
последнее — это не в счет.

Умереть — тоже надо уметь,
как бы жизнь ни ломала
упрямо и часто...
Отпущенье грехов заиметь —
ах как этого мало
для вечного счастья!

Сбитый с ног наповал,
отпущением что он добудет?
Если б Бог отпущенье давал...
А дают-то ведь люди!

Что — грехи?
Остаются стихи,
продолжают бесчинства по свету,
не прося снисхожденья...
Да когда бы и вправду грехи,
а грехов-то ведь нету,
есть просто
движенье.



МОЦАРТ

Моцарт на старенькой скрипке играет
Моцарт играет, а скрипка поет.
Моцарт отечества не выбирает.
Просто играет всю жизнь напролет.

  Ах, ничего, что всегда, как известно,
  Наша судьба - то гульба, то пальба,
  Не оставляйте стараний, маэстро,
  Не убирайте ладони со лба.

Коротки наши лета молодые.
Миг, и развеятся, как на кострах
Красный камзол, башмаки золотые,
Белый парик, рукава в кружевах.

  Не расставайтесь с надеждой, маэстро.

Где-нибудь на остановке конечной
Скажем спасибо и этой судьбе.
Но из грехов нашей родины вечной
Не сотворить бы кумира себе.

  Не обращайте вниманья, маэстро.



МУЗЫКАНТ
(Посвящается И.Шварцу)

Музыкант играл на скрипке, я в глаза ему глядел,
Я не то чтоб любопытствовал - я по небу летел.
Я не то чтобы от скуки, я надеялся понять,
Как умеют эти руки эти звуки извлекать

  Из какой-то деревяшки, из каких-то бледных жил,
  Из какой-то там фантазии, которой он служил.
  А еще ведь надо в душу к нам проникнуть и поджечь.
  А чего с ней церемониться, чего ее беречь.

Счастлив дом, где пенье скрипки наставляет нас на путь.
И вселяет в нас надежду; остальное - как-нибудь.
Счастлив инструмент, прижатый к угловатому плечу,
По чьему благословению я по небу лечу.

  Счастлив тот, чей путь недолог, пальцы злы, смычок остер,
  Музыкант, соорудивший из души моей костер.
  А душа, уж это точно, ежели обожжена,
  Справедливей, милосерднее и праведней она.



ОДНА МОРКОВЬ С ЗАБРОШЕННОГО ОГОРОДА

Мы сидим, пехотные ребята.
Позади - разрушенная хата.
Медленно война уходит вспять.
Старшина нам разрешает спать.

И тогда
(откуда - неизвестно,
или голод мой тому виной),
словно одинокая невеста,
выросла она передо мной.

Я киваю головой соседям:
на сто ртов
           одна морковь - пустяк...
Спим мы или бредим?
Спим иль бредим?
Веточки ли в пламени хрустят?

...Кровь густая капает из свеклы,
лук срывает бренный свой наряд,
десять пальцев,
словно десять свекров,
над одной морковинкой стоят...

Впрочем, ничего мы не варили,
свекла не алела, лук не пах.
Мы морковь по-братски разделили,
и она хрустела на зубах.

Шла война, и кровь текла рекою.
В грозной битве рота полегла.
О природа, ты ж одной морковью
словно мать насытить нас смогла!

И наверно, уцелела б рота,
если б в тот последний грозный час
ты одной любовью, о природа,
словно мать
насытила бы нас!

1964



МЫ ЗА ЦЕНОЙ НЕ ПОСТОИМ
(из к/ф "Белорусский вокзал")

Здесь птицы не поют, деревья не растут.
И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым.
И значит нам нужна одна победа,
Одна на всех - мы за ценой не постоим.
Одна на всех - мы за ценой не постоим.

    Нас ждет огонь смертельный, но все-ж бессилен он
    Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
    Десятый наш, десантный батальон.
    Десятый наш, десантный батальон.

Едва огонь угас, звучит другой приказ,
И почтальон сойдет с ума, разыскивая нас.
Взлетает красная ракета, бьет пулемет, неутомим.
Так значит, нам нужна одна победа.
Одна на всех - мы за ценой не постоим.

От Курска и Орла война нас довела
До самых вражеских ворот, такие, брат, дела.
Когда-нибудь мы вспомним это,
И не поверится самим.
А нынче нам нужна одна победа.
Одна на всех - мы за ценой не постоим.




АТЫ-БАТЫ, ШЛИ СОЛДАТЫ

Аты-баты, шли солдаты,  
аты-баты, в дальний путь.  
Не сказать, чтоб очень святы, 
но и не в чем упрекнуть.
 
Аты - справа, баты - слева,  
шла девчонка мимо них. 
Не сказать, чтоб королева,  
но не хуже остальных. 

Разговор об этой крале 
те солдаты завели - 
не сказать, чтоб приставали, 
но и мимо не прошли.

А она остановилась, 
чёрной бровью повела -
не сказать, чтобы влюбилась, 
но и против не была.
 
Аты-баты, шли солдаты,
аты-баты, в дальний путь. 
Не сказать, чтоб очень святы,
но и не в чем упрекнуть. 
 
1959



БЕРИ ШИНЕЛЬ - ПОШЛИ ДОМОЙ

А мы с тобой, брат, из пехоты,
А летом лучше, чем зимой.
С войной покончили мы счеты...
Бери шинель - пошли домой.

Война нас гнула и косила.
Пришел конец и ей самой.
Четыре года мать без сына...
Бери шинель - пошли домой.

К золе и пеплу наших улиц
Опять, опять, товарищ мой,
Скворцы пропавшие вернулись...
Бери шинель - пошли домой.

А ты с закрытыми очами
Спишь под фанерною звездой.
Вставай, вставай, однополчанин,
Бери шинель - пошли домой.

Что я скажу твоим домашним,
Как встану я перед вдовой?
Неужто клясться днем вчерашним?
Бери шинель - пошли домой.

Мы все - войны шальные дети,
И генерал, и рядовой
Опять весна на белом свете...
Бери шинель - пошли домой.



АХ, ЧТО-ТО МНЕ НЕ ВЕРИТСЯ

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.
А может, это школьник меня нарисовал:
Я ручками размахиваю, я ножками сучу,
И уцелеть рассчитываю, и победить хочу.

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.
А может, просто вечером в кино я побывал?
И не хватал оружия, чужую жизнь круша,
И руки мои чистые, и праведна душа.

Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.
А может быть, подстреленный, давно живу в раю,
И кущи там, и рощи там, и кудри по плечам...
А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.



ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК МОЕГО СЫНА

Земля гудит под соловьями,
под майским нежится дождём,
а вот солдатик оловянный
на вечный подвиг осуждён.

Его, наверно, грустный мастер
пустил по свету невзлюбя.
Спроси солдатика: "Ты счастлив?"
И он прицелится в тебя.

И в смене праздников и буден,
в нестройном шествии веков
смеются люди, плачут люди,
а он всё ждёт своих врагов.

Он ждёт упрямо и пристрастно,
когда накинутся трубя...
Спроси его: "Тебе не страшно?"
И он прицелится в тебя.

Живёт солдатик оловянный
предвестником больших разлук
и автоматик окаянный
боится выпустить из рук.

Живёт защитник мой, невольно
сигнал к сраженью торопя.
Спроси его: "Тебе не больно?"
И он прицелится в тебя.




НЕ СОЛЬЮТСЯ НИКОГДА ЗИМЫ ДОЛГИЕ И ЛЕТА

Не сольются никогда зимы долгие и лета:
у них разные привычки и совсем несхожий вид.
Не случайны на земле две дороги - та и эта,
та натруживает ноги, эта душу бередит.

Эта женщина в окне в платье розового цвета
утверждает, что в разлуке невозможно жить без слез,
потому что перед ней две дороги - та и эта,
та прекрасна, но напрасна. Эта, видимо, всерьез.

Хоть разбейся, хоть умри - не найти верней ответа,
и куда бы наши страсти нас с тобой не завели,
неизменно впереди две дороги - та и эта,
без которых невозможно, как без неба и земли.




МЫ СТОИМ - КРЕСТАМИ РУКИ
(О.Б.)

Мы стоим - крестами руки -
безутешны и горды,
на окраине разлуки,
у околицы беды,
где, размеренный и липкий,
неподкупен ход часов,
и улыбки, как калитки,
запираем на засов.
Наступает час расплаты,
подступает к горлу срок...
Ненадежно мы распяты
на крестах своих дорог.

1959




НА БЕЛЫЙ БАЛ БЕРЁЗ НЕ СОБЕРУ

На белый бал берёз не соберу.
Холодный хор хвои хранит молчанье.
Кукушки крик, как камешек отчаянья,
всё катится и катится в бору.

И всё-таки я жду из тишины
(как тот актёр, который знает цену
чужим словам, что он несёт на сцену)
каких-то слов, которым нет цены.

Ведь у надежд всегда счастливый цвет,
надёжный и таинственный немного,
особенно когда глядишь с порога,
особенно когда надежды нет.




ТЬМОЮ ЗДЕСЬ ВСЁ ЗАНАВЕШЕНО
(Г.В.)


Тьмою здесь всё занавешено
и тишина, как на дне...
Ваше величество женщина,
да неужели - ко мне?

Тусклое здесь электричество,
с крыши сочится вода.
Женщина, ваше величество,
как вы решились сюда?

О, ваш приход - как пожарище.
Дымно, и трудно дышать...
Ну, заходите, пожалуйста.
Что ж на пороге стоять?

Кто вы такая? Откуда вы?!
Ах, я смешной человек...
Просто вы дверь перепутали,
улицу, город и век.

1960



Я ВНОВЬ ПОВСТРЕЧАЛСЯ С НАДЕЖДОЙ
(О.Чухонцеву)

Я вновь повстречался с Надеждой -
                          приятная встреча.
Она проживает все там же -
                           то я был далече.
Все то же на ней из поплина
                         счастливое платье,
все так же горяч ее взор,
                      устремленный в века...
Ты наша сестра,
                мы твои непутевые братья,
и трудно поверить,
                   что жизнь коротка.

А разве ты нам обещала
                       чертоги златые?
Мы сами себе их рисуем,
                        пока молодые,
мы сами себе сочиняем
                      и песни и судьбы,
и горе тому, кто одернет
                         не вовремя нас...
Ты наша сестра,
               мы твои торопливые судьи,
нам выпало счастье,
                   да скрылось из глаз.

Когда бы любовь и надежду
                      связать воедино,
какая бы (трудно поверить)
                     возникла картина!
Какие бы нас миновали
                     напрасные муки,
и только прекрасные муки
                      глядели б с чела...
Ты наша сестра.
         Что ж так долго мы были в разлуке?
Нас юность сводила,
                   да старость свела.

1976


АВТОПАРОДИЯ НА НЕСУЩЕСТВУЮЩИЕ СТИХИ


( А.Иванову)

Мы убили комара. Не в бою, не на охоте,
а в домашней обстановке, в будний вечер.
                               Видит бог,
мы не крадучись его, а когда он был в полете...
Мы его предупреждали - он советом пренебрег.

Незадолго перед тем дождь пошел осенний,
                                    мелкий.
За стеной сосед бранился. Почему-то свет мигал.
Дребезжал трамвай.
                 В шкафу глухо звякали тарелки.
Диктор телевизионный катастрофами пугал.

Расхотелось говорить. Что-то вспомнилось
                                       дурное,
так, какая-то нелепость, горечи давнишний след...
В довершенье ко всему меж окошком и стеною
вдруг возник как дуновенье комариный силуэт.

Мы убили комара.
              Кто-то крикнул: "Нет покоя!
Неужели эта мерзость залетела со двора!..
Здесь село или Москва?.."
                      И несметною толпою
навалились, смяли...
                    В общем, мы убили комара.

Мы убили комара. Он погиб в неравной схватке -
корень наших злоключений, наш нарушивший
                                       покой...
На ладони у меня он лежал, поджавши лапки,
по одежде - деревенский, по повадкам -
                                   городской.

Мы убили комара.
                За окошком колкий, мелкий,
долгий дождичек осенний затянуться обещал.
Дребезжал трамвай.
                В шкафу глухо звякали тарелки.
Диктор телевизионный что-то мрачное вещал.

1982



АД

Весь в туманах житухи вчерашней  
всё надеясь: авось, как-нибудь -
вот и дожил до утренних кашлей, 
разрывающих разум и грудь.
 
И, хрипя от проклятой одышки, 
поминая минувшую стать, 
не берусь за серьёзные книжки: 
всё боюсь не успеть дочитать. 

Добрый доктор, соври на прощанье. 
Видишь, как к твоей ручке приник? 
Вдруг поверю в твои обещанья 
хоть на день, хоть на час, хоть на миг.

Раб ничтожный, взыскующий града, 
перед тем, как ладошки сложить, 
вдруг поверил, что ложь твоя - правда  
и ещё суждено мне пожить.
 
Весь в туманах житухи вчерашней
так надеюсь на правду твою...
Лучше ад этот, грешный и страшный,
чем без вас отсыпаться в раю.
 
1989


АИСТЫ

Вот вам, пожалуйста, 
первые краски заката,
вечного аиста
белые хлопья над хатой,
старой пословицы
словно хранящие цену:
всё, мол, устроится,
были бы аисты целы.
 
С неба ли звёздного
в окна крадутся потёмки?
Чем там до позднего
заняты в этой хатёнке?

Редко ли,
часто ли, 
вправду ль о виденном судят? 
Крепко ли счастливы? 
Вовремя ль молоды люди?
 
Спросишь о прожитом,
глянешь в глаза через силу:
что, мол, встревожены?
Аиста, мол, не хватило.
Как, мол, без аиста?
Вот и бедуешь в жилище,
и спотыкаешься,
и виноватого ищешь...
 
Дело не в старости.
Это совсем про другое:
были бы аисты
белые
над
головою.

1963


ВАШЕ БЛАГОРОДИЕ, ГОСПОЖА РАЗЛУКА
(П.Луспекаеву)

Ваше благородие, госпожа разлука,
мне с тобою холодно, вот какая штука.
Письмецо в конверте
погоди - не рви...
Не везет мне в смерти,
повезет в любви.

Ваше благородие госпожа чужбина,
жарко обнимала ты, да мало любила.
В шелковые сети
постой - не лови...
Не везет мне в смерти,
повезет в любви.

Ваше благородие госпожа удача,
для кого ты добрая, а кому иначе.
Девять граммов в сердце
постой - не зови...
Не везет мне в смерти,
повезет в любви.

Ваше благородие госпожа победа,
значит, моя песенка до конца не спета!
Перестаньте, черти,
клясться на крови...
Не везет мне в смерти,
повезет в любви.

1967



ВСТРЕЧА
(Кайсыну Кулиеву)

Насмешливый, тщедушный и неловкий,
единственный на этот шар земной,
на Усачевке, возле остановки,
вдруг Лермонтов возник передо мной,
и в полночи рассеянной и зыбкой
(как будто я о том его спросил) —
— Мартынов — что...—
         он мне сказал с улыбкой.-
Он невиновен.
Я его простил.
Что — царь? Бог с ним. Он дожил до могилы.
Что — раб?.. Бог с ним. Не воин он один.
Царь и холоп — две крайности, мой милый.
Нет ничего опасней середин.
Над мрамором, венками перевитым,
убийцы стали ангелами вновь.
Удобней им считать меня убитым:
венки всегда дешевле, чем любовь.
Как дети, мы все забываем быстро,
обидчикам не помним мы обид,
и ты не верь, не верь в мое убийство:
другой поручик был тогда убит.
Что - пистолет?.. Страшна рука дрожащая,
тот пистолет растерянно держащая,
особенно тогда она страшна,
когда сто раз пред тем была нежна...
Но, слава богу, жизнь не оскудела,
мой Демон продолжает тосковать,
и есть еще на свете много дела,
и нам с тобой нельзя не рисковать.
Но слава богу, снова паутинки,
и бабье лето тянется на юг,
и маленькие грустные грузинки
полжизни за улыбки отдают,
и суждены нам новые порывы,
они скликают нас наперебой...

Мой дорогой,
пока с тобой
мы живы,
все будет хорошо
у нас с тобой...



ВСЮ НОЧЬ КРИЧАЛИ ПЕТУХИ

Всю ночь кричали петухи
и шеями мотали,
как будто новые стихи,
закрыв глаза, читали.

И было что-то в крике том
от горькой той кручины,
когда, согнувшись, входят в дом
постылые мужчины.

И был тот крик далек-далек
и падал так же мимо,
как гладят, глядя в потолок,
чужих и нелюбимых.

Когда ласкать уже невмочь,
и отказаться трудно...
И потому всю ночь, всю ночь
не наступало утро.



ДАВАЙТЕ ВОСКЛИЦАТЬ...
(Ю.Трифонову)

Давайте восклицать, друг другом восхищаться.
Высокопарных слов не стоит опасаться.
Давайте говорить друг другу комплименты -
Ведь это всё любви счастливые моменты.

Давайте горевать и плакать откровенно,
То вместе, то поврозь, а то попеременно.
Не надо придавать значения злословью -
Поскольку грусть всегда соседствует с любовью.

Давайте понимать друг друга с полуслова,
Чтоб, ошибившись раз, не ошибиться снова.
Давайте жить во всем друг другу потакая,
Тем более что жизнь короткая такая.



ДОРОЖНАЯ ПЕСНЯ

Ещё он не сшит, твой наряд подвенечный,
и хор в нашу честь не споёт...
А время торопит - возница беспечный, -
и просятся кони в полёт.

Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,
не смолк бубенец под дугой...
Две вечных подруги - любовь и разлука -
не ходят одна без другой.

Мы сами раскрыли ворота, мы сами
счастливую тройку впрягли,
и вот уже что-то сияет пред нами,
но что-то погасло вдали.

Святая наука - расслышать друг друга
сквозь ветер, на все времена...
Две странницы вечных - любовь и разлука -
поделятся с нами сполна.

Чем дольше живём мы, тем годы короче,
тем слаще друзей голоса.
Ах, только б не смолк под дугой колокольчик,
глаза бы глядели в глаза.

То берег - то море, то солнце - то вьюга,
то ангелы - то воронье...
Две верных дороги - любовь и разлука -
проходят сквозь сердце моё.

1982



И КОГДА ПОД ВЕЧЕР НАД ТОБОЮ

...И когда под вечер над тобою
журавли охрипшие летят,
ситцевые женщины толпою
сходятся - затмить тебя хотят.

Молчаливы. Ко всему готовы.
Окружают, красотой соря...
Ситцевые, ситцевые, что вы!
Вы с ума сошли: она ж - своя!

Там, за поворотом Малой Бронной,
где окно распахнуто на юг,
за ее испуганные брови
десять пар непуганных дают.

Тех, которые ее любили,
навсегда связала с ней судьба.
И за голубями голубыми
больше не уходят ястреба.

Вот и мне не вырваться из плена.
Так кружиться мне, и так мне жить...
Я - алхимик.
Ты - моя проблема
вечная...
тебя не разрешить.

1959



ЭТА ЖЕНЩИНА ТАКАЯ

Эта женщина такая: 
ничего не говорит, 
очень трудно привыкает, 
очень долго не горит.
 
Постепенно, постепенно 
поднимается, кружа 
по ступеням, по ступеням 
до чужого этажа.

До далёкого, чужого,
до заоблачных высот...
и, прищурясь, смотрят жёны,
как любить она идёт,
 
как идёт она — не шутит, 
хоть моли, хоть не моли... 
И уходят в норы судьи 
коммунальные мои.

1959



ИСКАЛА ПРАЧКА КЛАД

На дне глубокого корыта
так много лет подряд
не погребенный, не зарытый
искала прачка клад.

Корыто от прикосновенья
звенело под струну,
и плыли пальцы, розовея,
и шарили по дну.

Корыта стенки как откосы,
омытые волной.
Ей снился сын беловолосый
над этой глубиной

и что-то очень золотое,
как в осень листопад...
И билась пена о ладони —
искала прачка клад.

1958



КРАСНЫЕ ЦВЕТЫ
(Ю.Домбровскому)

Срываю красные цветы.
Они стоят на красных ножках.
Они звенят, как сабли в ножнах,
и пропадают, как следы...
О эти красные цветы!
Я от земли их отрываю.
Они как красные трамваи
среди полдневной суеты.
Тесны их задние площадки -
там две пчелы,
как две пилы,
жужжат,
добры и беспощадны,
забившись в темные углы.
Две женщины на тонких лапках.
У них кошелки в свежих латках,
но взгляды слишком старомодны,
и жесты слишком благородны,
и помыслы их так чисты!..
О эти красные цветы!
Их стебель почему-то колет,
Они, как красные быки,
идут толпою к водопою,
у каждого над головою
рога сомкнулись, как венки...
Они прекрасны, как полки,
остры их красные штыки,
портянки выстираны к бою.
У командира в кулаке -
цветок на красном стебельке...

Он машет им перед собою.
Качается цветок в руке,
как память о живом быке,
как память о самом цветке,
как памятник поре походной,
как монумент пчеле безродной,
той,
благородной,
старомодной,
летать привыкшей налегке...
Срываю красные цветы.
Они еще покуда живы.
Движения мои учтивы,
решения неторопливы,
и помыслы мои
чисты...

1963


КРИЧАТ ЗА ЛЕСОМ ЭЛЕКТРИЧКИ

Кричат за лесом электрички,
от лампы - тени по стене,
и бабочки, как еретички,
горят на медленном огне.
Сойди к реке по тропке топкой,
и понесёт сквозь тишину
зари вечерней голос тонкий,
её последнюю струну.

Там отпечатаны коленей
остроконечные следы,
как будто молятся олени,
чтоб не остаться без воды...
По берегам, луной залитым,
они стоят: глаза - к реке,
твердя вечернии молитвы
на тарабарском языке.
Там птицы каркают и стонут.
Синеют к ночи камыши,
и ветры с грустною истомой
всё дуют в дудочку души...



МАРТОВСКИЙ СНЕГ


На арбатском дворе - и веселье и смех.
Вот уже мостовые становятся мокрыми.
Плачьте, дети! Умирает мартовский снег.
Мы устроим ему веселые похороны.

По кладовкам по темным проржавеют коньки,
позабытые лыжи по углам покоробятся...
Плачьте, дети! Из-за белой реки
скоро-скоро кузнечики к нам заторопятся.

Будет много кузнечиков. Хватит на всех.
Вы не будете, дети, гулять в одиночестве...
Плачьте, дети! Умирает мартовский снег.
Мы ему воздадим генеральские почести.

Заиграют грачи над его головой,
грохнет лед на реке в лиловые трещины.
Но останется снежная баба вдовой.
Будьте, дети, добры и внимательны к женщине.

1964
 


ЗЕМЛЯ ИЗРЫТА ВКРИВЬ И ВКОСЬ

Земля изрыта вкривь и вкось.
Её, сквозь выстрелы и пенье,
я спрашиваю: "Как терпенье?
Хватает? Не оборвалось —
выслушивать все наши бредни
о том, кто первый, кто последний?"

Она мне шепчет горячо:
"Я вас жалею, дурачьё.
Пока вы топчетесь в крови,
пока друг другу глотки рвёте,
я вся в тревоге и в заботе.
Изнемогаю от любви.

Зерно спалите — морем трав
взойду над мором и разрухой,
чтоб было чем наполнить брюхо,
покуда спорите, кто прав..."

Мы все — трибуны, смельчаки,
все для свершений народились,
а для неё — озорники,
что попросту от рук отбились.

Мы для неё как детвора,
что средь двора друг друга валит
и всяк свои игрушки хвалит...
Какая глупая игра!



В ДЕТСТВЕ МНЕ ВСТРЕТИЛСЯ КАК-ТО КУЗНЕЧИК
(Ярославу Смелякову)

В детстве мне встретился как-то кузнечик
в дебрях колючек, трав и осок.
Прямо с колючек, словно с крылечек,
спрыгивал он как танцор на носок,
передо мною маячил мгновенье
и исчезал иноходцем в траве...
Может быть, первое стихотворенье
зрело в зеленой его голове.
- Намереваюсь! - кричал тот кузнечик.
- Может ли быть? - усмехался сверчок.
Из-за досок, из щелей, из-за печек
крался насмешливый этот басок.
Но из-за речек, с лугов отдаленных:
- Намереваюсь! - как песня, как гром...
Я их встречал, голубых и зеленых.
Печка и луг им служили жильем.
Печка и Луг - разделенный на части
счастья житейского замкнутый круг,
к чести его обитателей частых,
честных, не праздных, как Печка и Луг,
маленьких рук постоянно стремленье,
маленьких мук постоянна волна...
Пламени этого столпотворенье
не успокоят ни мир, ни война,
ни уговоры его не излечат,
ни приговоры друзей и врагов...
- Может ли быть?! - как всегда из-за печек.
- Намереваюсь! - грохочет с лугов.
Годы прошли, да похвастаться нечем.
Те же дожди, те же зимы и зной.
Прожита жизнь, но все тот же кузнечик
пляшет и кружится передо мной.

Гордый бессмертьем своим непреклонным,
мировоззреньем своим просветленным,
скачет, куражится, ест за двоих...
Но не молчит и сверчок тот бессонный.
Все усмехается.
Что мы для них?

1964



МУЗЫКА
(Симону Чиковани)

Вот ноты звонкие органа
то порознь вступают,
                    то вдвоем,
и шелковые петельки аркана
на горле
        стягиваются
                   моем.
И музыка передо мной танцует гибко,
и оживает все
             до самых мелочей:
пылинки виноватая улыбка
так красит глубину ее очей!
Ночной комар,
             как офицер гусарский, тонок,
и женщина какая-то стоит,
прижав к груди стихов каких-то томик,
и на колени падает старик,
и каждый жест велик,
                    как расстоянье,
и веточка умершая
                 жива, жива...
И стыдно мне за мелкие мои
                        старанья
и за
     непоправимые слова.
...Вот сила музыки.
                   Едва ли
поспоришь с ней бездумно и легко,
как будто трубы медные зазвали
куда-то горячо и далеко...

И музыки стремительное тело
плывет,
       кричит неведомо кому:
"Куда вы все?!
              Да разве в этом дело?!"
А в чем оно? Зачем оно? К чему?!!
...Вот черт,
            как ничего еще не надоело!

1962



ГЛАВНАЯ ПЕСЕНКА

Наверное, самую лучшую
на этой земной стороне
хожу я и песенку слушаю -
она шевельнулась во мне.

Она еще очень неспетая.
Она зелена как трава.
Но чудится музыка светлая,
и строго ложатся слова.

Сквозь время, что мною не пройдено,
сквозь смех наш короткий и плач
я слышу: выводит мелодию
какой-то грядущий трубач.

Легко, необычно и весело
кружит над скрещеньем дорог
та самая главная песенка,
которую спеть я не смог.

1962


ХОДЬБА - ДЛИННОНОГОЕ ЧУДО ДОРОГ

Ходьба - длинноногое чудо дорог -  
дала мне такое имущество: 
"Бери сто морок, позабудь свой мирок, 
иди, простофиля, помучайся".
 
Беру сапоги сорок третий размер, 
портянками ноги обматываю, 
свищу соловьём на весёлый манер -
себя потихоньку обманываю. 

Ведь я недалеко. Я только пройдусь. 
А "только" - оно только начато. 
И вот я иду. По окопу крадусь. 
Пишу свою летопись начерно

Иду. Гимнастёрка в солёном поту. 
Иду. Отставать мне не хочется. 
Я скоро на мокрый песок упаду 
от раны осколочной корчиться.

Успею с тоскою подумать: "Готов..." 
Приникну к багульнику рыжему... 
Потом я восстану из цепких бинтов, 
из мёртвых воскресну и выживу.
 
Потом всё затянется корочкой. В срок. 
Покажется лёгким, неистинным... 
Ходьба - длинноногое чудо дорог - 
опять меня выманит из дому. 

И вот я иду. До последнего дня. 
Иду. Спотыкаюсь. Прощается. 
Наверно, земле ну никак без меня: 
в обнимку со мною вращается.
 
1959



БЕССМЕРТЬЕ

Поэта сражённого не излечить. 
Лекарства — пустая затея.
И руки по швам опустили врачи,
со смертью схватиться не смея.
Пощады не жди в поединке таком.
Придворные были довольны.
И царь повелел, схоронивши тайком,
Забыть о поэте крамольном.
Конец? Но, резцы и палитры неся,
тропой незаросшей, знакомой
к могиле поэта сходились друзья,
как в прошлом сходились к живому.
Гранит под упрямой рукой оживал,
был мрамор податлив и розов,
и снова поэт над землёю вставал
то в краске, то в камне, то в бронзе.
Но годы — что волны: упрям их прилив;
те старые минули сроки,
и книги тонули в архивной пыли,
теряя за строками строки.
И бронза тускнела, под ветром звеня,
холсты угасали, прогнивши...
Но годы — что волны, и не было дня,
чтоб их охватило затишье.
Тот край, где поэт похороненный спит,
за многие годы не раз он
снарядами был обожжён и изрыт,
и цепью траншей опоясан.
И в злобе враги искрошили гранит,
осколками землю усеяв;
и бронзу, смеясь, отправляли они 
грустить в чужеземных музеях.
Но жизнь не сдалась, не пропала в дыму 
весна не поникла в потёмках... 
А как же поэт? Неужели ему 
теперь не дойти до потомков? 
И вот я Москвой на рассвете иду. 
Пора, тишиной налитая. 
Но кто это там у весны на виду 
знакомое что-то читает? 
Совсем ещё дети, ещё не успев 
за партой узнать о поэте, 
мальчишки читали стихи нараспев... 
А это и было бессмертье.

1956



ОПУСТИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, СИНИЕ ШТОРЫ

Опустите, пожалуйста, синие шторы.         
Медсестра, всяких снадобий мне не готовь. 
Вот стоят у постели моей кредиторы       
Молчаливые: Вера, Надежда, Любовь.        

Раскошелиться б сыну недолгого века,
Да пусты кошельки упадают с руки...
Не грусти, не печалься, о моя Вера,-
Остаются еще у тебя должники!

И еще я скажу и бессильно и нежно,
Две руки виновато губами ловя:
- Не грусти, не печалься, матерь Надежда,-
Есть еще на земле у тебя сыновья!

Протяну я Любови ладони пустые,
Покаянный услышу я голос ее:
- Не грусти, не печалься, память не стынет,
Я себя раздарила во имя твое.

Но какие бы руки тебя ни ласкали,
Как бы пламень тебя ни сжигал неземной,
В троекратном размере болтливость людская
За тебя расплатилась... Ты чист предо мной!

Чистый, чистый лежу я в наплывах рассветных,
Перед самым рожденьем нового дня...
Три сестры, три жены, три судьи милосердных
Открывают последний кредит для меня.

Три жены, три судьи, три сестры милосердных
Открывают бессрочный кредит для меня.






Нравится

 Всего комментариев: 0